Полонное солнце - Елена Дукальская
Юн опустил голову. Божан открывался ему с неожиданной, светлой стороны и оказывался довольно умным парнем. Он все хорошо понимал, а его убогая, как он и сам для себя обозначал, личина, была не более, чем маской, какая спасала его от лишнего гнева Ромэро, позволяя скрываться за ней, чтобы сохранить себе жизнь. В самом же деле он был прям и, похоже, убийственно честен, и, ежели и лгал, то лишь во спасение друзей, а не себе во благо.
– Что молчишь? И сам, поди, такое изведал? – Божан криво улыбнулся.
– Изведал. – Юн тяжело вздохнул, теребя в руках свиток, а после поднял голову и поглядел на приятеля серыми ненастными глазами. Черные ресницы его сомкнулись. Он закрыл на мгновение глаза, будто нырнув в не совсем приятные воспоминания, а после вновь распахнул их, не пряча взгляда.
– Хозяин тебя давеча к Молчану на суд таскал. И ты оттуда едва вернулся. Было такое? – Божан глядел пристально и, вместе с тем, участливо. Он не смеялся, а более всего, страшился ответа Юна.
– Да. – Юн кивнул, невольно начиная разглядывать ладони, вспоминая страшную боль, что их разрывала тогда. А еще он вспомнил запах прелой соломы, что исколола ему всю щеку, когда он упал. Она устилала земляной пол конюшни сплошь. – Но там другое вовсе было.
– Я видал, что там было, Юн. Он тебя заставил на руках больных отжиматься до тех пор, покуда ты пощады не запросишь. Спасибо тому же Молчану, что остановил его.
– Ты подглядывал что ль, Божан?
– Не я. Ромэро. Он Молчана все упрашивал, чтобы тот повозку для прогулок починил. В тот раз мы с ним вместе приходили. И все видели. А после ушли тихо. Ромэро все тобой восхищался, как у тебя ловко получается. А мне страшно стало. Ты же в конце белый сделался, я думал, грянешься об земь, себя не помня.
– И грянулся бы! Боль такой силы была, думал прямо там богу душу и отдам без покаяния.
– За что он так с тобой поступил-то?
– Вот за то, что сокрыл, как упражняюсь на руках. Он почел, что рано мне еще руки тренировать начинать. Не зажили покуда! А я свои силы испробовать решил. Сам. Тайно. Ничего не вышло, а он узнал. Вот проучить и задумал.
– А как он узнал-то о таком?
– Видать, увидал кто, да и доложил ему. Мало ли вокруг любопытных?
Божан поглядел на Юна серьезными голубыми своими глазами, в которых угадывалось искреннее сочувствие:
– Я тебя не предам, Юн. Никогда… Хочешь, поклянусь?
Юн усмехнулся:
– Нет, Божан. Не надо. В жизни всякое бывает. Нас с тобой, ежели на то хозяйская воля будет, завсегда сломить можно. Клятва только хуже все сделает. А ты от Ромэро своего и так натерпелся. Просто давай уговор держать, что будем друг другу помогать по мере сил наших, а дальше, как выйдет. Согласен?
– Согласен. – Божан кивнул, опуская голову. А Юн улыбнулся:
– А вообще я тебе спасибо сказать хотел, Божан. За помощь. Здорово ты хозяина отвлек, а то не знаю, что со мною было бы. Говорю же, Веслав зверем делается, ежели узнает, что от него таятся. Не терпит такого, страсть как!
– Да это ты мне помог больше, а не я тебе. – Божан осторожно толкнул его в плечо и тут же вжал голову в плечи, ожидая недовольного окрика. Но Юн сам приобнял его и тут же отпустил, чтобы не напугать. После он отодвинул кушетку к стене, похлопал по ней рукою и сказал:
– Все. Принимай работу. А я к Молчану.
С этими словами он быстро сжал плечо Божана и вышел из комнаты. Божан смотрел ему вслед, и губы его упрямо шептали слова обещания, которое он сочинил тут же, и в котором клялся своему новому приятелю в верности и дружбе. У него в жизни еще ни разу не было такого случая, чтобы искренне помогать и поддержать кого-то, и он поспешил закрепить эту возможность своей клятвой, чтобы небеса услышали и поверили ему.
А Юн, выйдя из дома, огляделся, и, не заметив ничего подозрительного, зашел за дерево и развернул свиток. Еще в первый раз, когда он читал корявые и не совсем умело выписанные буквы записки, его что-то насторожило в ней. И даже не содержание. Что-то другое. Что?
Юн покуда не понял. Он поднял свиток и посмотрел на просвет. Ничего необычного. Ничего? Или что-то все-таки было? Что же? Что ускользало от него в этой простой записке, которую он сейчас держал в руках, и почему она еще в первый раз так напугала его?
– Юн, поганец!
Он молниеносно спрятал свиток и завертел головой в поисках говорившего. На дорожке, ведущей в конюшни, стоял Молчан, уперев руки в боки, и смотрел грозно:
– Тебе что, этот уродец не передал, что я велел прийти?
Юн нервно пригладил волосы:
– Передал, Молчан. Я не сразу собрался, помогал ему кушетку собрать походную, а то он на кровати Ромэро спать страшится, да на полу от того мерзнет.
– Ну, а под деревами кудрявыми ты забыл чего, когда ко мне идти надобно?
– Да я задумался чуток…
– Ох, парень, – Молчан погрозил пальцем. – Больно много ты стал задумываться. И, видать, скрываешь чего. Гляди, опять хозяин осерчает, будет тебе. Ну, идем уже.
В конюшне, когда Юн привычно уселся на лавку, Молчан объявил торжественно:
– Ну все, малец, сымаю твои повязки. Довольно времени уж прошло. Без их теперь будешь обходиться. Тряпицу малую носи с собой, ежели что случится, но закрывать раны более не будем. Руки к воздуху должны притерпеться.
Он размотал бинты и принялся рассматривать ладони Юна. Шрамы, конечно, остались, но посветлели и так хорошо затянулись, что даже нити было не видать. Они то ли исчезли, то ли вросли в кожу, но в любом случае, лишь с трудом можно было догадаться, что руки зашиты.
– Ну-ка пошевели! – Приказал Молчан.
Юн пошевелил рукой, а после и пальцами… Поморщился.
– Болит?
– Чуток только. Да пальцы плохо слушаются покуда.
– Ничо. Пройдет. Ну все, парень, здоров ты теперя. Славно все сделалось. И не подвело ничего – ни нити не порвались, ни мази не оплошали. Стало быть, лечение впрок пошло. Как
