Сююмбика - Ольга Ефимовна Иванова
Крепость за год успела наполниться людьми самого разного толка: проживали здесь военные поставщики и купцы, воротилы, занимающиеся сомнительными делами, а более всего было освобождённых невольников, которые не спешили покидать Казанскую Землю. Главный воевода князь Микулинский с утра примечал, как из стрелецких казарм, лениво потягиваясь и пересмеиваясь с ратниками, выбираются простоволосые женщины. Одеты они были во что придётся, чаще в татарскую одежду, вели себя разнузданно и бесстыдством своим развращали воинов и мужиков. Князь Семён плевался при виде их, крестился и шептал сердито:
– Бесовское племя! Свалились на мою голову не пойми кто: то ли татарки, то ли православные.
Многие из этих женщин прошли через гаремы и постоялые караван-сараи, где их принуждали к распутству, потому существовать по-другому уже не умели. Жизнь в военном городке шла беззаботная, оттого вредные привычки, прилипшие к бывшим невольникам и невольницам, процветали здесь пышным цветом. Разврат доходил до чудовищных размеров, и до князя Микулинского доносили о замеченных в крепости случаях мужеложества. Вином и медами были набиты лабазы, и купцы беззастенчиво торговали хмельным питьём. Винные реки лились целый день, а спьяну возникали буйные драки, в которых калечились и правые, и виноватые. От безделья мужики и стрельцы играли в зернь[155] и проигрывались до порток. Сам главный воевода не раз разбирал подобные споры меж заядлыми игроками и, осерчав, назначал спорщикам принародную порку. Но должного порядка такие меры не приносили.
К весне в крепости случилась беда пострашней прочих – кончились запасы хлеба, и над людьми нависла угроза голода, а там подступила цинга. В те дни князь Микулинский понимал, что Ивангород можно взять голыми руками, потому в Москву отправили срочных гонцов с сообщениями о бедственном положении. Главный воевода просил привезти пищи как телесной, так и духовной, и молил удалить из крепости бывших невольников, которые растлевали жителей воинского городка.
Обеспокоенный митрополит Макарий, прочитав послание Микулинского, провёл в столице молебны и крёстные ходы с выносом мощей святых. В Ивангород отправили бочки со святой водой для окропления крепости и самих грешников. Прибыло и личное послание митрополита, который всегда радел о душах христианских воинов. Неизвестно, что помогло Ивангороду окрепнуть духом, – чтение послания митрополита или окропление святой водой, но дисциплина в крепости упрочилась. Вслед за этим ослабели пьянство и разврат, ушли в прошлое азартные игры. По первой воде приплыли струги с запасами хлеба и бочками с квашеной капустой, отогнав от Ивангорода голод и цингу. Никто более не мог сказать, что русская крепость стоит на пороге своей погибели.
Глава 7
Весна внесла дух обновления в московские дела: государь Иван IV принялся готовиться к войне с Казанью. То, что не удалось захватить ханство путём дипломатии, молодого царя не беспокоило. Во снах и видениях царских метались кони и люди, взлетали и опадали крепостные стены – он брал непокорную Казань раз за разом и выходил победителем из кровавой битвы.
– Что мне хитроумные дьяки из Посольского Приказа? От их слов не падёт твердыня. Добрая битва – вот что надобно басурманам. Секирой рубить казанцев и пушками брать, теми большими, что отлили нынче на Пушечном дворе. Разнести их высокие стены в щепки, чтобы не укрыться, не спрятаться, – так шептал Иван IV, прижимаясь лбом к холодному стеклу.
Он вглядывался в спешившего по подтаявшему снежку Алексея Адашева, знал, тот идёт к нему с докладом. Царь задумал: «Если Адашев принесёт добрые вести, быть победе над Казанью!»
Стукнула дверь, впуская слугу. Он поклонился низко, так что виден стал прямой пробор на русых кудрях:
– Великий государь, просится на приём к вам хранитель печати для скорых и тайных дел Адашев.
Иван Васильевич невольно улыбнулся, он сам даровал Алексею Фёдоровичу это звание, и последнему оно, похоже, нравилось. Как только Адашев переступил порог, царь оборотил к нему орлиный профиль:
– Ну, не тяни.
Советник расцвёл в улыбке:
– Удалось, государь! Нашёл умнейшего человека Шмидта. Послушаешь его, так взять казанскую крепость всё равно, что муху прихлопнуть.
– Ну-ну, так уж и муху. – Иван IV, скрывая свою радость, от того что сбывалось задуманное, строго взглянул на Адашева. – Казань брать – не семечки лузгать. Ещё вчера они кланялись нам в ножки, молили снять заставы, брали с наших рук любого правителя, а ныне?!
Государь посуровел, вспомнил последние донесения князя Микулинского:
– Ныне страха в них нет. Осмеливаются татары нападать на наших сторожей, на горных людей и даже на Ивангород. Крепость остаётся без обозов по вине тех же дерзких казанцев, что эти обозы захватывают и перегоняют к себе в город. А над всем этим стоит изменник Едигер!
Царь теперь чуть не бесновался, метался по горнице. В гнев он входил быстро, но и останавливать себя умел, вот и сейчас замер внезапно, успокаиваясь, положил ладонь на лоб.
– А немца своего приведи, хочу взглянуть, каков твой улов, Алёшка.
Адашев поклонился и выскользнул за дверь. А государь улыбнулся едва приметно, подумал: «Советник-то мой добрую весть принёс, знать, будет Казань моею!»
Немца Шмидта Адашев привёл к вечеру. Государь заперся с иноземцем в палатах и провёл за беседой долгие часы. Разговором он остался доволен и повелел Адашеву выдать Шмидту денег и направить немца в ганзейские земли за учёными людьми, которые смыслили в добыче и выделке металла, а также за мастерами пушечных дел. К началу лета немец прислал письмо. Он уведомлял государя, что набрал сто двадцать человек, и вскоре все они прибудут к московскому двору. Но за вестью хорошей прибыла и худая: ливонские рыцари, извечные враги Руси, посадили Шмидта в тюрьму, а людей, которых собрал немец, задержали в Любеке. Гневу царя не было предела, и порешил он отомстить ливонцам, как только управится с татарами. Но всё же Бог услышал горячие молитвы московского государя, в Москву окольными путями добрался
