Сююмбика - Ольга Ефимовна Иванова

Молодой царь теперь дни и ночи проводил с воеводами, решал важнейшие вопросы подготовки к походу. Главным было укрепить русский форпост – крепость на Свияге.

– Следует послать в Ивангород побольше пушек и пищалей. Пусть возьмёт это дело под свою руку брат царицы, воевода Захарьин-Юрьев, – приказал царь на военном совете.

Воеводы согласно кивнули головами. Наступившее лето позволяло отправлять в Ивангород насады с воинами, пушками и продовольствием. Принялись решать, с каких городов взять дань хлебом, чьи воины поедут в Ивангород первыми. Царь, сидевший в раздумье, вдруг прервал речи князей и спросил:

– Что там слышно о Шах-Али?

Ответил Адашев, более других осведомлённый о делах Ивангорода:

– Князь Микулинский, великий государь, отписывал, что Шах-Али за неимением дел впал в тягостные думы. Пишет, что часто посещает он берег реки, глядит в сторону Казани и мрачностью заражает своих касимовцев.

– Вот и отпиши с князем Захарьиным-Юрьевым, пускай хан со своими воинами ступает проживать на Мещеру, и там повелеваю ему собрать войско. Ещё отпиши, что после удачного похода дарую ему в жёны бывшую казанскую царицу Сююмбику.

Адашев поднял голову, и усмешка промелькнула на его губах:

– Не больно-то люба ему будет такая награда. Царица – женщина гордая и сильная, а хан таких избегает.

Царь засмеялся, пристукнул посохом о ступеньки трона:

– Вот за то, что не люба, и дарую. Шах-Али нашей восточной красавице ещё более ненавистен. Сцепи их, аки кошку с собакой, пускай дерутся!

Молодой государь развеселился, долго проносился его хохот по царским палатам, несмело вторили ему воеводы. Адашев, ощерясь в белозубой улыбке, думал иное: «Много ещё в Иване Васильевиче дикости, как ни бьётся над ним духовник Сильвестр, как ни гладит белой ручкой царица Анастасия, ан лезет наверх всё низменное, что с детства боярами-обидчиками было вбито…»

Весь первый летний месяц царские воеводы готовили основные полки. За долгими спорами решили начать поход к середине лета. Заикнулся было Шах-Али о более позднем сроке, но его и слушать не стали, зимние походы на Казань ещё ни разу не принесли удачи Ивану IV. Тут же порешили, какими путями идти войскам. Царь должен был вести основные полки через Коломну на Муром, а оттуда на Саканское городище через Дикое Поле и к крепости Ивангород. Второе войско с пушками и запасами провианта мыслили отправить на судах по рекам. Пути начертали, сроки обговорили, и судьба Казанского ханства была решена.

Весть о подготовке московитов к большому походу на Казань дошла до всех ближайших соседей и союзников ханства. Всполошились Крым и Хаджитархан. А в Ногайских степях тем временем царила междоусобица. Беклярибек Юсуф желал собрать всех степняков и бросить их на Русь, но его брат мурзабек Исмаил противился. На стороне Исмаила оказалось немало ногайских мурзабеков, они не желали воевать с русским царём и нашли в сложившейся ситуации свою выгоду. Писали мурзабеки в Москву к царю Ивану IV: «Казань пусть будет твоя, делай с ней, что пожелаешь, мы тебе в том помехи чинить не будем, только пришли нам в подарок доброго качества доспехов, а ещё шубы разные и хорошего сукна…»

Москва послала просимые подарки. А ногайские мурзабеки, похваляясь меж собой богатыми дарами, не думали о том, что в одночасье продали своих братьев, тех, кто когда-то вместе с ними составлял великую державу, могущественную «тэхет иле» – Золотую Орду. Измельчали души потомков грозных кочевников, не за новые земли, не за власть, а за шубы и сукно продавали они нынче своих единоверцев[156].

Глава 8

Молодой крымский хан Даулет на бахчисарайском троне восседал уже год. Беспокоили повелителя вести, которые пришли от ногайского беклярибека Юсуфа. Опять московиты поднимались на Казанское ханство, копили великую силу, грозившую выплеснуться на берега Итиля. Хан Даулет слал гонцов к могущественному покровителю султану Сулейману, но взгляды османского правителя обращались сейчас к берегам Омана, к крупнейшей крепости португальцев – Маскату. Только вот на молящие просьбы своего любимца султан не мог не ответить, он отписал хану Гирею, что в ближайшее же время отправит в Бахчисарай отряд янычар с пушками, а как только прибудут янычары, приказывает своему вассалу идти на Русь. Обещанный отряд задержался и прибыл через месяц, но молодому повелителю долгое ожидание оказалось на руку. Даулет-Гирей, как когда-то его дядя Сагиб, рассчитывал, что к приходу крымцев на Русь царские войска будут далеко, на пути к Казани, а он со своими воинами сможет безнаказанно пройти до самой Москвы, взять и разграбить её.

В поход собирались не торопясь, основательно. Под стенами Бахчисарая стояли вьючные верблюды, ржали табуны лошадей, даже до дворца доносились воинственные крики янычар, мечущих кривые ятаганы в стволы одиноких чинар. Янычары вызывали на состязание крымцев, кичились своей сноровкой, но и крымцы от них не отставали. Целыми днями под стенами города слышался звон сабель, свист стрел, топот копыт и оживлённый гвалт нескольких тысяч людей. Для хана Даулета этот поход был важен. То было его первое большое, по-настоящему самостоятельное выступление, и молодой Гирей жаждал успеха и воинской славы. Далёкая Казань оставалась в думах позади честолюбивых помыслов, она была лишь предлогом для грозного нашествия на Москву.

В последний вечер перед походом крымский хан затеял пир. Бахчисарайский дворец, все его многочисленные постройки, начиная от дворца, величественных мавзолеев, мечетей с минаретами и заканчивая пышными садами, особо расцветшими при бывшем хане Сагибе, – всё сверкало, переливалось, освещённое множеством огней, взмывающих в небо. Многочисленные гости дивились великолепию и размаху торжества. Здесь были все военачальники, готовящиеся отправиться в поход, а среди почётных гостей выделялся огромный турок Касим-ага – начальник янычар.

Хан Даулет навстречу турку вышел сам, принял его в распростёртые объятья:

– Добро пожаловать, прославленный воин, оставьте на время свои заботы за дверьми дворца и вкусите зрелищ, бодрящих и веселящих душу!

Крымские нойоны преувеличенную заботу Гирея к гостю приметили сразу, сморщились недовольно, но повелитель повернулся и к ним, радушно зазвал огланов за собой:

– Переступите гостеприимный порог, отважные тысячники и темники, на эту ночь дарую красоты Бахчисарая вам!

Высокие резные двери дворца распахнулись как по волшебству, и повела восхищённых военачальников дорожка из благоуханных лепестков роз, выложенная на мозаичном полу. В Пиршественной зале, где с нетерпением ожидали гостей, уже призывно стучали барабаны, пели волшебные флейты, и струны кубызов звенели под искусными пальцами музыкантов. Пир длился всю ночь, и радостное возбуждение не покинуло военачальников наутро, когда крымские отряды тронулись в