Три раны - Палома Санчес-Гарника

Это оскорбление показалось мне несправедливым, и я перешел в атаку.

– Может, вы и правы, и я действительно кретин. Но здесь что-то нечисто, и вы знаете, о чем я говорю. И если вы не хотите отвечать мне, возможно, вы захотите объяснить это полиции.

– А при чем здесь полиция?

Мои слова возымели мгновенное действие: могильщик, изначально настроенный весьма агрессивно, вдруг сдулся.

– Почему в приходской администрации ничего не знают об этой коробке? Почему имени Андреса Абада Родригеса не было на могиле, если вы знали, чья она? Что вы знаете такого, чего не хотите мне рассказать?

– Мне нечего вам рассказать. Если не боитесь, идите в полицию. Добьетесь только того, что Дамиан вылетит с работы, а я с удовольствием посмотрю, как вы будете объяснять, зачем осквернили захоронение.

– В котором никогда не было покойника.

– Вы ничего не знаете и ничего не понимаете.

Мы оба замолчали. На нашей шахматной доске сложилась патовая ситуация, и я вполне мог проиграть, если бы начал настаивать. Идея с полицией обернулась бы против меня. Я отвел взгляд, чтобы немного разрядить ситуацию.

– Гумер, умоляю, расскажите мне, какой секрет поведал вам ваш тесть?

– У моего тестя нет никаких секретов, только груз лет и желание умереть в мире и покое.

– Андрес Абад Родригес был похоронен на этом кладбище 27 апреля 1939 года, но его имя до недавнего времени так и не появилось ни в одном из регистрационных журналов. И, по странному совпадению, к моменту обнаружения останков Андреса Абада из ниоткуда возникли и останки его жены Мерседес Манрике. А потом и эта коробка с кучкой школьных тетрадей, которую какая-то… – мне стоило большого труда произнести это слово, – мейга хотела подзахоронить в могилу Андреса и Мерседес. Вы знаете, что произошло, но не хотите говорить.

– Я ничего не знаю. Просто пытаюсь заработать себе на жизнь. Неужели это так трудно понять?

В этот момент вернулся Дамиан с уже замешанным раствором. Понятия не имею, где он его готовил, но он тут же, быстро, не глядя по сторонам, присел у ниши и начал выкладывать кирпичи, запечатывая ее обратно.

– Гумер…

– Убирайтесь и оставьте нас в покое, – бросил он мне грубо.

– Вы знаете гораздо больше, чем кажется, Гумер, и могу вас заверить, что не остановлюсь, пока не выясню, что за всем этим стоит.

– Делайте, как знаете, но подальше от нас и от кладбища.

Он повернулся ко мне спиной и притворился, что помогает Дамиану.

Я не захотел продолжать разговор и медленно пошел прочь, внимательно глядя под ноги, чтобы не споткнуться. Мне было холодно, стыдно, что нас поймали, и больно от того, что я упустил нечто важное, уже оказавшееся у меня в руках. Судя по тому немногому, что я успел прочитать, это были письма Андресу – видимо, тому самому Андресу. Круг истории постепенно замыкался, но вместе с тем расширялся и запутывался. Выйдя на центральную аллею, я увидел у входа женщину, а за решеткой ворот стояли еще две. Приблизившись, я понял, что внутри находится Эрминия. Когда я подошел ближе, разговор стих.

– А, так это вы! – процедила Эрминия, качая головой. – Просто, чтобы вы знали, мы уже собирались вызывать полицию.

Ничего не ответив, я прошел через ворота под уничижительными хмурыми взглядами трех женщин. В их глазах читался укор наглецу, который осмелился побеспокоить мертвых.

К тому моменту, когда я добрался до машины, меня буквально колотило от холода. Я чувствовал себя больным и слабым. Включил печку и выехал в сторону Мадрида. Добравшись до дома, принял душ, чтобы отделаться от преследовавшего меня кладбищенского запаха и холодной испарины, терзавшей тело непроизвольными судорогами. Сделал себе стакан горячего молока с медом и медленно выцедил его, чувствуя, как желудок наполняет жидкое тепло. Сжимая в руках горячую чашку, направился в свой кабинет. Света не зажег. Сел в темноте перед окном, глядя на чердак напротив, и попытался придумать какое-то логическое объяснение своему знакомству с новыми соседками. Задал сам себе тысячу вопросов о том, что я видел или думал, что видел. Мне уже начинало казаться, что все это и правда плод моей фантазии. Иначе куда подевались бабушка с внучкой? Почему они вдруг исчезли, словно существовали только в моем воображении? Реальны ли они? Но Дамиан и Землекоп тоже их видели (более того, считали их мейгами). Я нервно и глупо захихикал: «По-моему, я схожу с ума». Я своими глазами убедился, в каком состоянии был тот чердак, никто не жил там много лет. Но мой разум не хотел мириться с мыслями о сумасшествии. Так что же тогда я видел за этим окном?

Матери наши и жены

в саван одеты, безмолвны.

Стонут могилы и тюрьмы.

Стало бессмысленным слово.

Кармен Конде[37]

Глава 25

Февраль 1939 года

«В эпопее, начатой Испанией 18 июля 1936 года, не будет ни одной страницы, отмеченной эгоизмом и недостойной духовного величия нашей страны». Звук на мгновение пропал, Драко ударил по радио рукой, и из него снова зазвучал гремящий жестью голос полковника Касадо[38].

Артуро сплюнул табачную крошку, прилипшую к губам, пока он затягивался сигареткой.

– Мы теперь прямо сестры милосердия, – пробормотал он хмуро. – Где, интересно, был этот тип, когда людей «выводили на прогулку» или отнимали все, что было, за найденные газету АВС или образок Девы Марии?

– Все это в прошлом, – ответил Драко. – За время этой чертовой войны все выходили за рамки и допускали эксцессы.

– Но некоторые делали это чаще других.

– Ты же не хочешь сказать, что фашисты злоупотребляли насилием меньше прочих?

– К фашистам я касательства не имею.

– А они творили страшные вещи и, что гораздо хуже, продолжат это делать. И уж на их фоне, поверь мне, мы действительно будем выглядеть сестрами милосердия, не сейчас, так позже, – он умолк и затянулся сигаретой, потом выпустил клуб дыма и прикрыл глаза. – Но сейчас мы говорим не об этом, Артуро. Нужно думать, как делать ноги, здесь все летит в тартарары.

– У меня с этим беда. Я же должен быть на фронте. Заграничного паспорта нет. Я связан по рукам и ногам и своими, и чужими.

– Тех, кто останется, сотрут в порошок, точно говорю…

– Я никого не убивал.

– А как ты это докажешь? Ты был на фронте, и этого