Сююмбика - Ольга Ефимовна Иванова
– Если отец сможет отправить ногайцев, и тех наберётся не менее десяти тысяч, мы сможем действовать! Мы и сами воинов наберём, всем дадим оружие, кто в силах его держать.
Сююмбика говорила горячо, и бек согласно кивал головой. Ему ли, улу-илчи ханства, было не знать, в каком положении находится государство и как важна эта помощь извне. Поднявшись со своего места, Тенгри-Кул поклонился госпоже:
– Ханум, у вас есть выход, пошлите меня с сыном в Сарайчик.
С тревогой вглядывалась Сююмбика в спокойное лицо бека:
– Это очень опасно, Тенгри-Кул! Меньше всего хотелось бы рисковать вашей жизнью!
– Всё в воле Аллаха, госпожа, и иного пути я не вижу.
Теперь уж минул второй день, как её посланцы выехали из Казани, а в своих покоях ханум приютила молодую жену мурзы Данияра Айнур. В большом доме бека, кроме слуг, не оставалось никого, жёны Тенгри-Кула с его дочерьми и внуком давно уехали в имение. Айнур беспокоилась за них, переживала за сына Акморзу. В покоях ханум она играла с маленьким Утямышем, и слёзы наворачивались на глаза молодой женщины: «О, где моё сердечко, где Акморза?!» Оянэ, сочувствуя, утешала Айнур:
– В аулах живётся легче, чем в столице, там всегда найдётся пища, и приход войск не так страшен – можно укрыться в лесах. Родная земля всегда сокроет и поможет детям своим. Молись, красавица, и Всевышний дарует тебе скорую встречу с мужем и сыном!
И молодая женщина молилась, но тревога не отпускала её сердца, а вскоре к ней прибавилось гнетущее предчувствие беды. Пришло оно с благочестивым сеидом и сиятельным улу-карачи, когда принесли они чёрный приказ для ханум. Какой мусульманской женщине были бы непонятны боль и тоска, охватившие казанскую госпожу? Не по потерянной власти убивалась она, а страшилась тех испытаний, которые ожидали её с сыном в Москве. Что будет в гяурском плену с их душами, какому насилию подвергнется их вера? Но ныне не властны стали они над судьбой и могли лишь молиться, уповая на Всевышнего, и ждать вестей из Сарайчика.
На следующее утро столицу покинуло посольство во главе с мурзой Енбарсом Растовым, сыном эмира Бибарса. Посольство везло челобитную русскому царю о согласии казанцев со всеми условиями Москвы.
Глава 24
В крепости Ивангорода главный воевода Микулинский читал челобитную казанцев: «Царю, государю великому, князю Всея Руси Ивану Васильевичу Худай-Кул-оглан и эмир Нур-Али, и вся Земля Казанская, муллы и сеиды, шейхи, шейх-заде, мол-заде, имамы, азии, абызы, эмиры и огланы, и казаки, и чуваши, и черемисы, и мордва, тебе, государю, челом бьёт. Просим, чтобы государь пожаловал милостью своей, гнев свой отдал, а дал бы на ханство Шах-Али. А Утямыш-Гирея хана вместе с матерью его взял бы к себе, а также жён и детей крымцев. А полону русскому дали бы мы волю, как он того велел…»
Воевода Микулинский челобитной остался доволен, и в тот же час дал в сопровождении посольству дьяка Губина и отпустил казанцев в Москву.
Пришёл день торжества для Шах-Али – указом царя Ивана IV хан утверждался на казанском троне. Но радость нового повелителя омрачилась заявлением царского дьяка, Шах-Али давалась в управление лишь Луговая сторона и Арская земля.
– А Горная сторона, – гнусаво зачитывал дьяк царскую грамоту, – ныне принадлежит Москве, так как государь великий Иван Васильевич взял её божьей милостью ещё до казанского челобитья.
Возражений новоиспечённого правителя не приняли, воеводы на его протесты лишь отмахнулись:
– Что государю Бог пожаловал, того не отдадим! А ты, Шах-Али, правь тем, что тебе дадено, и смирись, помолясь. Куш-то получил немалый!
В холодное ветреное утро прибывали в Ивангород представители Земли Казанской для подписания договора. Казанцы ступали с шаткого струга на твёрдую сушу, ёжились, кутаясь в роскошные одежды. Неуютным выдался последний летний месяц, впору было рядиться не в парчу и бархат, а в сукно да меха. Впереди шли эмир Бибарс Растов и мулла Касим, за ними ещё десять человек шейхов и мурз, посланных казанцами. Московские воеводы во главе с Шах-Али выступали навстречу. Здесь же, на берегу реки, новый повелитель зачитал грамоту русского государя.
Тяжкое молчание воцарилось вокруг, казалось, казанцы не верили своим ушам, верно ли они расслышали новое условие Москвы. Первым нарушил гнетущую тишину эмир Бибарс. Выступив вперёд, мудрый эмир заговорил:
– Как же так, благородные воеводы, как же так, пресветлый хан? Посылали мы по вашей просьбе к трону царя сына моего мурзу Енбарса послом. И привёз он нам подписанную грамоту о том, что вся Казанская Земля соглашалась исполнить. Отдаём мы вам и хана нашего малолетнего, и ханум, отдаём жён, детей крымских. И как желали вы, выдаём полон русский. Но не можете вы забрать земли, которые всегда нашими были и принадлежали отцам и дедам нашим. Не бывать тому, не можем мы с тем согласиться. Не простит нам того народ казанский!
Вспыхнули при последних словах эмира русские воеводы, шагнули вперёд, сжимая рукояти сабель. Подобрались и казанцы, враждебный огонь загорелся в их глазах. Но раскинул руки вставший между ними Шах-Али, словно сдерживал и одну и другую сторону, и сказал с укором казанцам:
– Не будем затевать свары на берегу. Пойдёмте в боярские хоромы, там и будем решать дело.
Спор продолжился в большом воеводском доме. Казанцы горячились, повышали голос и не соглашались отдать Горную сторону русскому царю. Шах-Али в ответ грозился прекратить переговоры и отправить на столицу войска московитов. К вечеру, когда накал страстей грозил закончиться кровью, встал со своего места мулла Касим. Уважаем был мулла во всей Казани, оттого и умолкли распалившиеся вельможи, уселись обратно по своим местам. А мулла взглянул прямо в глаза русским воеводам и сказал лишь одно:
– То, в чём с государём согласились в Москве, подпишем без промедления! А о Горной стороне не нам решать, пусть на то будет решение всей Земли Казанской. Просим время, почтенные воеводы, чтобы собрать курултай. На большом курултае весь казанский народ и решит, быть ли ханству нашему разделённым.
Как бы ни хотелось воеводам настоять на своём, но нашли они это решение в сложившейся обстановке верным. Дали казанцам на созыв курултая
