Раскольники - Владислав Клевакин
Двор английского посланника в аккурат на той же улице, что и родовое имение царей Романовых, стоял. На Варварке. А он, Зосим, еще с торговых рядов купца пьяного заприметил. Так и шел за ним по Китай-городу, пока тот не свернул на Варварку. Ну и зазевался он. Загляделся на диковинных людей. Купец-то тот скрылся – то ли далее прошел, то ли у самого купца дом недалече был. Остался он, Зосим, без кошеля. А мошна у того купца знатно звенела. Видать, хорошо наторговал в тот день. Выпил на радости да домой двинул, барыши считать.
– Ну, не мошна, так хоть подивился, – успокоил себя разбойник. – А купца этого все одно сыщу. Знаю, где лавку на торговых рядах держит, куда с нее путь обратный держит.
Купца того Зосим встретил только поздней осенью. Узнал. Надвинул шапку на лоб поглубже и следом двинул. А купец, слава Богородице, опять пьян и весел. Ну как тут такого рябчика упустить, коли сам в силки летит? Купец уже надел зимний кафтан, отороченный мехом. Шел тяжело, размашистыми шагами. Миновали часовню святого Николы. Вышли к Яузе. У Яузы овражек, что в Москву-реку впадает. «Пора бы, – поразмыслил Зосим. – Столкну купца в овражек, там и сам туда скачусь. На дне и почищу карманы». И бочком, бочком мимо купца. Только плечом толкни – полетит купец кубарем вниз.
На беду Зосима, с противоположной стороны улицы вышел стрелецкий караул. Парень не заметил их появление, скосив взгляд на пьяного купца. Толчок – и Зосим следом за купцом летит в овражек.
Стрельцы кричат во всю глотку:
– Он его нарочно толкнул! Я видел сам!
Стрельцы устремляются к краю овражка, а Зосим катится следом за купцом. Только накрыл его своим телом, а сверху крики:
– Стой, лиходей проклятый! Пристрелю!
Успел он только кошель с пояса у купца сорвать. Вскочил на ноги – и айда по дну овражка бежать, до самой реки Москвы. А стрельцы сверху из пищалей палят. На Москве лед тонкий, и собака не пройдет, треснет. А он, Зосим, перебежал. То ли чудо Господне, то ли нечистого проказы. Увело его от кары разбойной.
С того случая Зосим долго размышлял, для чего его Бог на земле этой оставил. Ужель, чтобы он муки земные предстоящие до конца испил, то ли на путь истинный решил возвернуть? Ответа на этот вопрос Зосим не знал до той поры, пока шайку его на дыбу всю не справили. Решил он после: «Нечего судьбу гневить». И пустился в бега прочь от Москвы.
На противоположном конце острова, там, где Заячий луг касается густого темного ельника, схимник Елеазар поставил избушку. Поставил аккурат напротив полусгнивших и обнятых луговой травой бревен, некогда бывших жилищем основателя Соловецкой обители святого Савватия. Бревна уже истлели, но след от них еще явно прорисовывался сквозь зеленую траву.
Над истлевшими бревнами монастырские холопы и поморы с крестьянами возвели деревянный скат и длинный иконостас из струганых досок. Поставили образа святых апостолов в оклады и украсили их венками из полевых цветов, словно языческое капище. Схимник Елеазар не злился на них. Он вообще ни на кого не злился, предпочитая ежедневную молитву и уединение. Но его желания не всегда совпадали с желаниями посетителей сего святого места.
На церковный праздник крестьяне шли крестным ходом к могиле святого Савватия. Молчаливо тянулись по лесной просеке их исхудалые и изможденные тела. Скрипели колеса редких телег с запряженными в них кобылами. Кобылы громко фыркали и размахивали хвостами, отгоняя надоедливый кровососущий гнус. Люди больше шли пешком, шепча иссохшими губами молитвы. Губы беззвучно шевелились, руки отмахивали березовой веткой мошку и комаров. Некоторые из них уже не могли идти сами и тихо падали на обочину. Их тут же подхватывали и закидывали в телегу. Весь путь из телег доносились стоны, но идущие не обращали на них никакого внимания.
Дорога была кривая. Недавно прошедший ливень смыл с обочин опавшую хвою, обнажив пласты скользкой коричневой глины, наступив на которую, ноги сами разъезжались в стороны, словно коромысло. Шли долго. Телеги задерживали движение, но вдали уже открывалось маленькое оконце света. Заметив его, многие падали на колени и утыкались лбами в холодную землю.
Дойдя до места, крестьяне распрягали телеги, отпуская кобыл на свободный прокорм. Сами же собирались у кучки и садились прямо на траву. Ребятня весело улепетывала за хворостом, который превращался в играющие языками пламени костры. Гремела железная посуда, ложки, ножи. Девицы тянули тоскливые песни. В чернеющее небо Севера тянулись белые дымы очагов с варевом. Со стен монастыря казалось, что это небо и этот черный лес словно сшиты между собой тонкими нитями.
Спать укладывались тут же, у костров, бросая на траву охапки соломы из телег. Старики, не дожидаясь Елеазара, наблюдавшего за приходом крестьянского табора из окна своей избушки, устремлялись к деревянному иконостасу и истово крестились, били земные поклоны. Основное должно произойти завтра.
Елеазар тихо отворил дверь избушки и вышел наружу. Уж больно красиво сшили темные облака с землей. Красиво и жалобно тянули девки свои песни. Воздух был словно насыщен неземной благодатью. Пахло елью и травами.
Сзади несмело дернули за одежу. Елеазар обернулся. Перед ним стоял сухопарый старик в белой рубахе. Высокий, прямой, словно сосновая жердь. Нос у старика был крючковатый, надбровные дуги седые, нависающие, хищные, но взгляд был смиренный, даже чуточку добрый. Елеазар узнал его. Староста деревни Матвей. Сговорились они меж собой, что летом в крестный ход к могиле святого Савватия староста возьмет с собой младшую дочь. Бесноватую малость, но не безнадежную. Девку звали Ульяной. Умом повредилась аккурат перед самым замужеством. Что сотворила, не помнит, однако стали Ульяну ночами бесы терзать. Да так, словно хотели руки и ноги вывернуть. Взвыла девка ревом на всю избу. Родичи перепугались. Давай крестом и святыми иконами осенять. Успокоилась Ульяна, да ненадолго. В следующую ночь повторилось. По деревне слух пополз. Староста запер Ульяну в избе, чтобы на людях не показывалась, а сам оделся в лохмотья – и в монастырь Соловецкий к архимандриту с бедой своей. А у Никанора своих забот полон рот: царские стрельцы лагерем встали, грозятся обитель разорить, а тут он со своей полоумной.
– Некогда мне! – буркнул Никанор, но схимнику Елеазару отписал записочку.
Так и сговорились Елеазар и Матвей, что староста дочь приведет, а Елеазар ее отчитает от бесов. Вырвет девичью душу из лап нечистого. Вез в своей телеге староста помимо бесноватой дочери
