Русско-американское общество: первые шаги - Дмитрий Владимирович Бабаев

Последний звук музыкального инструмента был тусклым, как будто тихая игра окончилась внезапно. В этот момент, упав в лохань с водой, в избе погасла лучина, за которой во время бессмысленного сражения не было надзора. Крезьгур машинально в темноте нащупал новую лучину и понес поджигать ее к печи. Пока он нес палочку к огню, крезь еще был для него целым и невредимым.

После бессмысленной стычки и внезапно погасшим светом граф захотел спать, вслед за удмуртом устремился к печи, скинул сапоги и вскарабкался на полати, где тут же и уснул мертвецким сном.

Блуждающий огонек снова принялся играть светом по стенам избы. Крезьгур подошел к лавке и увидел свою маленькую радость сломанной. Он встал на колени на пол перед лавкой, сложил руки на груди и тихонечко заплакал. А затем взял остатки крезя в руки, сел с ним на ушицу и, привалившись к печке, потихонечку стал проваливаться в сон. Нервное потрясение этого вечера опустошило его.

***

Наутро Федор Иванович проснулся в хмуром настроении, болела голова от низкосортного спиртного, он наскоро оделся. Очень хотел пить. Но ни Крезьгура, ни воды Толстой в избе не обнаружил. Так разозлился, что хотел найти и взять Крезьгура за грудки, да так тряхануть, чтобы у того в глазах потемнело, что не обеспечивает постояльцу, уплатившему солидный барыш, хотя бы минимальных удобств. Проходя мимо стола, увидел сломанный им крезь. В голове мелькнули обрывки вчерашнего вечера, Толстой все вспомнил, ярости поубавил, но провести экзекуцию желал, быть может, в более мягкой форме. Тихо вошел Крезьгур, принес кадку с колодезной водой, поставил ее и прикоснулся к печи для очищения от духов извне. Толстой объявил:

– А, явился.

Удмурт молчал. Тогда Федор Иванович взял ковш, зачерпнул и, жадно глотая, выпил весь. Снова зачерпнул и снова выпил. После третьего успокоился и произнес:

– Ну где ты ходишь?? От этого вашего бренди голова будто камень. Ну, что молчишь? Обиделся? Вспомнил я все! Прости, коли сумеешь. На вот тебе отступное. Играй пока на вторых своих гуслях, я у тебя другие видел, а эти плотнику отдай на исправление али сам почини, ежели умеешь править поломку.

Толстой снова потянулся к своей ташке, тряхнул ее, снова пожадничал и не выбрал золотой полуимпериал, польские деньги также проигнорировал, вынул одну золотую со странным и для Российской империи незнакомым аверсом. Кинул на стол, где еще лежал вчерашний серебряный рубль, и сказал:

– Вот теперь точно испанское золото. У одного игрока выиграл в Америке, называемой Русской. Реликт. Дорого стоит, и из чистого золота. Отдай тому, кто поладит твой инструмент музыкальный.

Граф наскоро собрался, завернул оставшееся угощение Сетым в куль и пошел забирать своего коня.

А Крезьгур остался. Когда Толстой ушел, сказал тому вслед: «йылсамтэ майыг (дубина стоеросовая) и мырк геры (тупой плуг)», но вскоре перестал придумывать ругательства, так как знал таковых мало, махнул рукой, снова расплакался и сел на скамью.

Когда люди ленятся, не знают, не умеют или не хотят что-то делать, очень часто обращаются к провидению. Так в этом удмуртском доме было и теперь: спустя некоторое время удмурт взял себя в руки, вытер слезы рукавом и повернулся в инмарсэрэг (божий угол, удм.) – решил обратиться за помощью к Богу. Перекрестился, а затем прочитал единственную известную ему молитву – «Отче наш». Снова перекрестился, а когда отошел от красного угла, на всякий случай попросил помощи еще и у удмуртских богов.

***

Десятки верст, даже уже сотни проехал Андрей на своем пути. Российская империя преобразовывалась, пусть и маленькими шагами. Бежин-младший смог увидеть это своими глазами. Дороги, тракты, уезды – система станций, основанных по пути, меняла империю. Станции обрастали подворьями, ремесленниками, постоем. Для всей этой прислуги появлялось жилье – так вырастала деревушка, а иногда и уезд. Станционные смотрители и ямщики становились маленькими божками на местности. А как иначе, если даже подорожная грамота, отданная Андрею губернатором через Георгия Алексеевича, не всегда обеспечивала смену лошади. Смотритель разводил руками, порой придерживая свежую пару коней в конюшне, мол, «грамоту вижу, распоряжение понято, но ничем помочь не могу – нет коней». Так и приходилось местами оставаться на несколько дней. И оставшись, волей-неволей присматриваться к глубинке и ее обитателям. Тем и развлекался. Так происходило несколько раз: от станции к станции, и наконец первые шаги в этой трудной экспедиции были пройдены, вернее, преодолены на коне. И вот Андрей приближался к первой точке в плане своего друга, Павла Евсеева – Можге.

Андрей решил не спешиваться и придержал лошадь, после чего она перешла на шаг. Так и ехали: лошадка понуро плелась, идя вперед и мерно цокая, а он с интересом разглядывал деревушку. И цель этого любопытства была вполне понятна: язык, может быть, и довел бы Андрея до Киева, но вот кого искать в этом самом Киеве – оставалось непонятным. То есть, кого искать было понятно, а вот у кого спросить – нет. Бежин-младший рассудил так: персонаж и события, ставшие предметом спора молодых людей на балу, происходили в здешних краях два десятилетия назад. И многие, кто мог быть очевидцами – «…иных уж нет, а те далече…» (слышал от кого-то эту красивую и модную фразу, и сейчас она всплыла из памяти), но, в конце концов, не сто же лет прошло, кто-нибудь что-то да вспомнит.

И первым звеном в сыскной цепи Андрей определил сельского старосту, чей дом он и старался найти сейчас. И вот незадача! Если где-нибудь у себя в Нижегородской губернии найти дом старосты было проще простого, стоило только обратить взгляд на ряд примечательных визуальных признаков: самый большой дом с крыльцом, крыша, крытая дранкой или железом, а не соломой, и, наконец, кованый флюгер, уже переставший быть редкостью. Здесь же загадка приобретала несколько условий: флюгера не было, все домики были похожи и крыты одинаково, а перед каждым из них вполне могла бы собраться сходка, как перед отправкой на общие работы, выезд на покос или что-то подобное.

Андрей продолжил неспешную езду, и наконец терпение его было вознаграждено. У дома старосты, по его разумению, должна была располагаться лавка, где велась бы деловая беседа или ожидали бы просители. Такая лавка была и тут. И сейчас на ней как раз ожидали своей очереди несколько крестьян. Андрей повеселел – от вьющейся веревочки он нашел конец.

Бежин подъехал к крыльцу, крестьяне повставали, поклонились и уселись обратно.