Русско-американское общество: первые шаги - Дмитрий Владимирович Бабаев
Граф бесцеремонно вошел, будто копытами процокал по деревянному полу, и поспешил усесться в красный угол под иконой, на которую было накинуто полотенце с цветными расшитыми концами и узором из оранжевых горадзолей, желтых италмасов и красных смолок.
Он сел и кинул на стол кулек и ташку. Из ташки послышался звук монет, а кулек не издал никаких звуков. Разворачивая последний, Федор Иванович сказал:
– Любит тебя, дурака, наверное. Из своего дома выставила, да еще кулек этот с пирогами дала и на дом твой указала. Дала, так сказать, направление, куда мне идти, – и впервые за долгое время засмеялся.
Осознание к Крезьгуру пришло не сразу. Он как будто не все слова понимал из русского языка.
«Сетым?» – спросил он.
Граф ответил, жуя перепечь: «Сетым, Сетым».
Вдруг Толстой сорвался и крикнул, как будто резко вспомнил что-то:
– Аракы!
У Крезьгура происходило помутнение рассудка, он даже перестал узнавать родную речь, вопросительно повторил:
– Аракы?
Граф снова подтвердил:
– Аракы, аракы. Водка, самогон, вино. Давай неси.
Дожевывая пирог, Толстой открыл ташку, высыпал на стол монеты, стал оценивающе рассматривать номинал и ценность. Один из пятирублевых золотых полуимпериалов давать слишком много. Присмотрелся к прочим монетам: двухзлотовую монету давать также было излишним. Впрочем, можно было бы совсем не давать, но граф был не таков: постой, конь, выпивка и карточный долг были для Толстого обязательствами чести. Пошвырял пальцем серебряные монеты и, все-таки выбрав одну, – серебряный рубль, заявил:
– Испанское золото! В карты выиграл. Уже и не помню, где и у кого. Вот тебе, мужик, за постой. Неси самогон. Пива только вашего не неси – не ровен час, в себе его не удержишь. А может, сыграть на монетку эту хочешь?
Крезьгур от игры в карты отказался: знал, что это дело барское и бесовское. К монетке не притронулся и пошел добывать спиртное для графа.
***
Пурась очень удивился, когда на пороге его дома появился Крезьгур и стал интересоваться спиртным, которое тот варил совсем немного вопреки императорской монополии. Винокур переселился в починок, подальше от деревни со своим небезопасным ремеслом, но все в деревне прекрасно знали, чем тот занимается. Чужаков в деревне не жаловали и не рассказывали, где живет деревенский «преступник», потому те и не могли бы узнать, где искать нарушителя акцизов. Так и жили: когда возникала необходимость в продуктах ремесла Пурася, украдкой бегали к нему договариваться, меж собой ругая и называя того диаволом и колдуном за работу с огнем, водой, травами и глиняными горшками, в остальном же предпочитали не замечать и не обращать внимания. Впрочем, ароматы перегонного колдовства чувствовались издали от его дома. Именно сюда через всю деревню и пришел спиртовой парламентер.
Крезьгур вошел и замямлил:
– Мне бы…вина.
– Чего? – спросил Пурась, не восприняв того всерьез.
– Ну настойки твоей крепкой.
– Ааа, – уразумел Пурась, – есть такая. Вчерась сгонял.
Посмотрел по сторонам, побегал глазами по лавкам, шагнул к полкам и вынул Крезьгуру бутыль. Тот недоверчиво повернул голову, откупорил емкость и вдохнул, а затем скорчил рожу и высказал все:
– Дурень ты старый. Граф у меня остановился, от этого пойла твоего пополам меня перерубит, давай своего лучшего, а то скажу, что ты его потравить решил.
Пурась раскрыл рот на слова о графе, кивнул и снова стал шарить по полкам. Искал, искал, рылся в глубине, нашел. С торжественным видом достал бутыль с самогоном желтоватого оттенка и торжественно объявил:
– Вот. Брен-ди. Фруктовый самогон. Яблочный.
Музыкант снова откупорил, понюхал отраву, пожал плечами и высказался:
– Ну. Не мне пить. Завтра донесу тебе ячменя или ржи. Коли граф уедет.
Все получили по заслугам: Крезьгур шел домой с какой-то сомнительной жидкостью, Пурась оставался в своем аламбическом храме с обещанием получить новые реагенты для перегона. А граф тоже развлекался, как мог.
***
Он сидел на том же самом месте, где и раньше. Когда Крезьгур вошел, и хотел было после улицы прикоснуться к печи, Толстой окликнул его:
– А. Принес. Давай, ставь сюда.
Крезьгур подошел к столу и увидел открытую склянку, к которой он в силу довольно молодого возраста еще не часто обращался. Она была открыта, но не тронута. Поставил бутыль Пурася и сказал непонятное слово:
– Бреди.
Граф удивился:
– Чего?
– Ну… яблочный самогон, – добавил удмурт.
– А, бренди – улыбнулся Толстой, уяснив, чем его собираются поить, – кружку давай постояльцу.
Кружки не было. Крезьгур стал шарить меж своей нехитрой утварью. Показал ковш. Граф покачал головой и сказал, что слишком большой, с другим, поменьше, – было сказано то же, а затем постоялец сам указал на маленький ковшик без ручки и сказал:
– Чарка по мне. Налей. И сам выпей, ежели желаешь.
Крезьгур налил ему и стал собирать раскрытую Федором Ивановичем склянку. Покачал головой, и тут Толстой махнул в направлении склянки и добавил:
– Отрава какая-то. Пахнет, как сто колошей. А они не моются. Ну при моем царствовании не мылись.
Крезьгур услышал про царствование над какими-то колошами, а на склянку сказал:
– Эмъюм. Лекарство.
Граф отмахнулся, мол, «убирай эту отраву», и стал бражничать. Крезьгур положил назад на полку свое зелье и хотел уже сесть на ушицу – лавку, что была возле печи. Но тут Федор Иванович оживился, ахнул после очередного отхлебывания из своей огненной чарки, и повелительно заявил, закусывая пирожком из кулька Сетым:
– Там в сенях видел у тебя гусли, на которых ты играл на вашем обряде, давай, неси, попоем, – все радость, чем в тишине хмелеть одному.
«Кыл пуйы (мешок со словами)», – подумал Крезьгур, поднимаясь с лавки. Сходил в сени и принес крезь, да не обрядовый с вырезанным «оком Бога», а домашний, бытовой, с красивым италмасом на звуковой прорези. Погладил редкую бороду и размял пальцы, приготовляясь петь:
Заяц по лесу бежал,
От лисицы убегал.
Обогнул он три берёзы —
И спасли его занозы!
Спел Крезьгур коротенькую песенку и стал сверкать, как будто его частушка была смешной и удалой. Граф только поморщился. Выпил и продолжил слушать. Музыкант заиграл снова:
Над крышами ветер гуляет, шумит,
Солнце макушки ольхи целует.
Эх, как сильно бы в окно постучать,
Чтоб милый скорей вышел!
Крезьгур выбирал лучшее из своего деревенского репертуара: частушки посмешнее, те, от которых было обычно больше всего смеха. Про зайца и лису была его любимой частушкой, а про окно в доме он исполнял, когда играл на завалинке в окружении деревенских
