Русско-американское общество: первые шаги - Дмитрий Владимирович Бабаев
***
Наутро Андрей проснулся, поднялся. Слышно было, как сопит старец. В избе еще не стало холодно, значит, хозяин подтапливал печь несколько часов назад и снова лег спать. В его возрасте он мог не спать долгое время, а затем уснуть в неожиданный момент. Теплая печь сказала Бежину-младшему, что дед Гур вставал среди ночи. За окном уже было светло, Андрей встал. Сидел и размышлял: «Дед Гур разозлился на Толстого, потому что тот сломал его музыкальный инструмент. Дед Гур не чинил его, потому что есть какие-то условия для материала музыкального инструмента…как его? Крезь, он называл?! Какая-то ель…почему именно ель? Неважно. В ель ударила молния…м-да…тяжело. Почти невероятно найти такую. Но лес в округе лиственный. Я видел березу, осину, а ельник искать придется, есть ли он вообще здесь, болота надо искать: озера есть, может и болота будут. Посмотрим».
Нужен инструмент, нужно питание, если поход за деревом затянется. Андрей подумал: может быть, в избе Крезьгура есть инструмент, а с едой и питанием он как-то разберется, так как на дне его мешка есть сушеные лепешки из сала и сухарей, да купленные по дороге в лавке магометянина-торговца шарики курута, да сахар – с голоду не помрет.
Стало понятно, что надо что-то делать. Результатов действия эти не обещали. Во-первых, надо было раздобыть плотничий инструмент. Во-вторых, понять, где этот инструмент применить. В-третьих, собрать дерево. А главное, что взбалмошный старик мог выкинуть какой-нибудь очередной фортель в этом строгом плане необходимых действий. По всему выходило, что успех мероприятий совершенно случайный. А что было делать, не за грудки же трясти?!
Андрей вышел в сени, стал копаться на полках. Такой себе хозяин дед Гур выходило. Но топор сыскался, да и пила нашлась. Вспомнил Андрей кузнеца Федора из своего отрочества. Тот говорил: «Сам голодай, а струмент держи в ладу». Много раз тятенька собирался высечь Андрея, чтобы не бегал в кузню. Анна Федоровна ни разу поперек мужниной воли не вставала, по-своему, по-женски действовала. Так и не провел экзекуцию Владимир Константинович ни разу. Дали наказ Федору, чтобы к огню Андрея не подпускал, не кузнеца же наказывать. Кузнец в деревне читай первый человек. К дому его народная тропа не зарастала: шли люди с утра до вечера – кому гвоздей, кому инструмент, кому плуг поладить нужно. А смотреть, как работает мастер, – услада. Вот и бегал Андрей, когда был малым, по лугам, собирал болотное железо да глину месил и сыродутки с Федором ставил. А когда крица выходила, кузнец забирал ее и проковывал, Андрея к мехам не пускал, премудростями делился только:
– Коли крица пошла – ковать надо. Снова грей, и снова ковать надо. Ладно проковал – будет тебе булат.
После этих слов серьезный Федор всегда смеялся, потому что между битой крицей и булатом была преодолимая пропасть. Потом по округе разносилась серенада молота и наковальни, Федор делал прутки, проковки, бруски, а из них уже потом почти все, даже пилы. Про пилы кузнец говорил:
– Зубцы треба развести, или полотно в дереве застреёт. Бери разводку и ладь пилу.
Так и узнал Андрей премудрости кузнецкие, и вышло, что пригодилось. Песчаник нашелся на полках для заточки, разводка тоже нашлась. А далее были ритуальные действия приведения инструмента в порядок – почти музыка, тоже сделанная руками.
Подготовка прошла успешно, теперь в путь – пойти туда, не знаю куда, только принести требовалось известно что. Сходил за лошадью, да поехал за ограду.
***
Лезут в голову они, мысли эти всякие – вот не просишь, не ждешь, а они приходят и поселяются у тебя в голове. Во время поиска чего-то неявного, в неизвестном направлении, к Андрею как раз пришли такие. Уже довольно далеко уехал он от избы Крезьгура. И пришла к Бежину идея – может, зябко стало, или страх начал прятаться где-то недалеко в тени его разума.
«Дом, – думал он, – вот это место, где человек ощущает себя в безопасности. Он его строит, отгораживаясь от остального мира. Выходит все, что за пределами дома – небезопасно? Пожалуй, так. Но за пределы дома выходить все-таки нужно, нельзя дома запираться – там поля, в них хлеба растут, там реки, в них рыба водится, тут лес, в нем ягоды, зверь живет. Здесь просто красиво, но да, опасно, точнее, небезопасно.
В этот самый момент Андрей впал в изумление: почти рядом с ним на обочине дороги стоял лось. Большой такой, стоял и не двигался. Вроде в сторону Бежина смотрит, а вроде и в лес. Пожевал что-то, понюхал воздух носом, да и побежал себе по делам. Лес – дом для зверя, для птицы.
«Край непуганой дичи, – подумал Андрей, а мысли о безопасности дома и небезопасности природы улетучились, стал глядеть во все глаза. – Лес-то все березовый да осиновый – они быстро растут, вытесняют ели, где тут сыскать ельник для крезьгурова дела»?
Андрей въехал на росстань, ну, думал, дело нехитрое – на каждом перекрестке поворачивай одинаково или запоминай, как едешь, а назад, стало быть, в противоположном направлении двигайся – так назад и вернешься. А тут непонятно: повернул налево, ехал, ехал, а лес прямо один-в-один, как был ранее, и тот же перекресток, деревья те же, и разницы не видно никакой, ну он опять налево. Снова ехал, ехал, ехал, и снова та же росстань. Слез с лошади, плюнул на землю: «тьфу, сгинь, нечистый. Что же мне, семь лет, да семь раз, да до семи потов здесь вертеться волчком?» потом обернулся к лошади, та подергала удилами, пошевелила ушами, он погладил ее сбоку по морде и успокоился. Думал, думал, да так ничего и не придумал.
Вдруг глядь на опушку леса, а там солдат в белой форме идет по тропинке, что в лес уходит. Андрей тогда крикнул: «Эй, солдат!». А тот дальше идет, на окрики не оборачивается. Андрей засуетился, быстрей давай лошадь арканом к верстовому столбу вязать, а руки трясутся, не пойми отчего, плохо получается. Ну, кое-как связал, да в лес побежал за белым солдатом. Идет, даже бежит, а расстояние не уменьшается – далеко солдат. Андрей опять тому кричит: «Да постой ты, спросить хочу», – а тот не оборачивается, в лес дальше идет. Такая вот погоня
