Русско-американское общество: первые шаги - Дмитрий Владимирович Бабаев
Волк на волка,
Брат на брата –
В поле битва идет!
Богатырь всех, всех победит.
Он от смерти уйдет.
В этот час еле дышит,
Весь в ранах лежит.
Его чудо спасет –
Диво-дивное.
Толстой снова выпил, съежился от спиртного, встал, повернулся к красному углу и иконам в обросе, взялся за кулон на своей груди. Затем перекрестился, открыл кулон, снова перекрестился, попросил благословенья у Святого Пантелеймона, снова перекрестился и поцеловал другую сторону своего украшения, сказал: «Скоро буду дома, Пашенька». А затем обратился к Крезьгуру:
– Я спою. Ты наиграй, а я что-нибудь придумаю. Песни ваши… сам спою, ты главное наиграй.
Крезьгур обиделся на слова о его деревенских песнях, но все-таки сыграл свою обычную мелодию. Граф не с первого раза, подстроившись под игру, начал петь:
В южных краях
Купил рангутанга.
Команда его любила.
«Какой он смешной –
Голосили вокруг,
Когда обезьяна ходила.
Кусаться он стал,
Я на цепь посадил
Чтоб неповадно было.
А он, сидя в трюме,
Проказничать стал
И скушал матросское мыло.
Быть может, я зря ему показал
Чернилами как рисуют
У коммодора в каюте
Все карты морские
Он ими залил. И вместе
С ним cсажены были.
Толстой зашелся смехом, вспоминая пассаж с обезьяной на шлюпе, а после стал рассказывать свою версию истории, как он сам, конечно же, ее помнил. Удмурт запомнил диковинное слово рунгутанг, но на слова о высадке на острове раскрыл рот и сильно удивился. Граф показал, мол, еще есть частушки, давай, играй. Крезьгур выпрямился и заиграл снова, а Федор Иванович, построившись под лад, снова стал петь:
На острове Маджина
Меня туземцы чтили,
За ловкость и отвагу
Татуировками покрыли!
За это сделали царем –
Колоши там на Ситке.
И правил я огнем и льдом.
Каланов бил в избытке.
Но над туземцем надоела власть,
По дому начал я скучать.
На борт меня корабль взял
И на Камчатку вывел.
А там пешком, едва живой,
Я шел, стирая ноги…
Вот так закончился круиз -
Герой с большой дороги!
После этой песни Толстой не смеялся, как-то меланхолично поглядел в окно, вздохнул, как будто прогоняя недобрые воспоминания, снова налил себе огненной воды Пурася в импровизированную чарку, встал к красному углу, перекрестился и сказал:
– Видать, святой Пантелеймон меня хранит от болезней и смерти. А может, я не сделал еще что-то хорошее в этой жизни, и быть авантюристом – моя епитимья.
Толстой сел, выпил с уханьем и предложил Крезьгуру:
– А хочешь – рисунки нательные покажу?
Удмурт отрицательно покачал головой, но графа это не остановило. Он скинул мундир, задрал рубаху и по пояс оголил красивый, поджарый торс. Туземные рисунки выглядели диковато для вотского аборигена, так как никто ничего подобного не делал в их краях, но вместе с тем завораживали. Было понятно, почему для каких-то там колошей они могли стать символом божественной сущности, снизошедшей в их племя на дальних берегах.
Крезьгур снова разинул рот, а Федор Иванович увидел, что произвел впечатление на музыканта, и снова отпил из своего кубка, снова ухнул и сказал:
– Давай еще попоем. Только про историю не из моей экспедиции, а немного раньше. Я ведь, мужик, покоритель неба.
Толстой засмеялся на блистательность собственной шутки и показал Крезьгуру играть, а когда тот стал наигрывать мелодию, не сразу попал в ритм, но все же спел:
Я на шаре воздушном парю в высоте,
Страх и холод дыханье сковывает.
«Эх, Гарнерен, давай побыстрей!
Еле едем, колымаги быстрее ходят».
Жак-Андрей говорит: «Мы не едем, плывем.
Посмотри, красота-то какая.
Неземное блаженство, демонический страх…»
Только демонов я не боялся.
Толстой сглотнул и снова выпал из ритма – вино начало оказывать влияние на речь графа. Но в этот раз он совладал с собой и закончил оду о себе:
Снизу люди-букашки,
А дома, как игрушки.
И сердце стучит и стучит –
Наконец приземлились. Кончился газ.
Вот он я, небес покоритель,
Вот он я, облаков укротитель.
Граф Толстой на земле и на воздухе
Славен. Героев герой.
Крезьгур доиграл мелодию и в очередной раз ахнул. Тут Толстой рассказал удмурту про диковинку, про полет на воздушном шаре, когда он поднялся высоко-высоко на хрупком тканевом пузыре, и там, вверху, столица казалась ему маленькой, а реки петляли по равнинам, как серебряные ленты. «Вот он лес, вот они улицы – все крошечное. Нет ни шума, ни голосов людей, ни ржания коней, ни скрипа телег. Мистическое чувство пре…пребывания в другом мире, – сказал Федор Иванович, попутно икнув.
Крезьгур покачал головой и спросил:
– А Бога ты видел?
–Я же спел тебе, дурья башка: ни демонов, ни Бога в облаках нет. Они где-то в другом месте живут. В головах или сердцах людей, быть может.
Крезьгур расстроился, даже перекрестился. А граф снова налил себе самогона. Выпил, закусил, занюхал рукавом и сказал:
– Давай еще попоем. Анекдотец на шлюпе вышел.
Музыкант расправился, начал наигрывать, а Толстой, снова промахнувшись с вступлением, стал петь:
На шлюпе напоил попа,
И тот уснул на палубе.
Тогда его я бороду
Приклеил сургучом.
Печать поставил гербову,
Там облик императора.
Команда потешалась вся кругом.
Федор Иванович перестал петь, показывая, как поп спит на палубе, а все вокруг смеются, затем попытался вернуться в музыкальный ритм и два раза не попал, заговаривался. Так рассердился на Крезьгура, что хотел встать, но не встал, и все-таки закончил свой напев:
Когда наутро батюшка
Подняться было рыпнулся,
Я закричал: «не смей ломать печать».
Пришлось тому священнику
Свою бородку остригать.
Что ж ты такой за батюшка,
Где борода твоя?
Внутренний гнев графа нарастал, и обращен он был на удмурта. Тогда Толстой, уже изрядно захмелевший, решил, что игра Крезьгура ему не по нраву, а уж с обычными гуслями он, при его опыте, уж как-нибудь сам сладит. Встал из-за стола и принялся отбирать музыкальный инструмент. Удмурт не отдавал, прятал за спиной. Тогда Толстой с его-то силищей как размахнулся, да как влепил упрямому музыканту затрещину. У того аж искры из глаз посыпались. Крезь выпал и издал неприятный звук. Осознавая быструю и легкую победу, граф самодовольно поднял инструмент. Да, видимо, со хмеля пошатнулся, да как
