Русско-американское общество: первые шаги - Дмитрий Владимирович Бабаев
В доме стало слышно шевеление, а Андрей подумал, о чем спросить у старосты и, самое главное, как. От отца унаследовал воинскую и житейскую мудрость: мал человек али нет, высокого чину али нет, а при опасности все ведут себя одинаково – или бегут вперёд, или назад; ну а в обществе принцип противоположный, и противника надо или напугать, или заинтересовать.
На крыльцо вышел удмурт. Как и у крестьян, голову его покрывал невысокий гречишник, был он запахнут в халат из белого холста с красивым красным орнаментом, подпоясан кожаным поясом, под ним были такие же, как у крестьян, холщовые штаны, но на ногах – спешно надетые кожаные сапоги, видимо, для солидности. Самые главные атрибуты власти были на шее и в руках: медная бляха на цепи, на которой крупными буквами выбита должность «Сельский староста Вятской губернии», и деревянный посох с набалдашником. Возрастом он показался Бежину не старым, средних лет, по всей видимости, посох был именно что символом, а не приспособлением для ходьбы, а сам он невысок, коренаст – такой крепкий, уважаемый мужик. Он спросил уверенным голосом:
– Ты кто таков?
Андрей, следуя нехитрой отцовской мудрости, решил и заинтересовать, и напугать:
– Полковничий сын. Бежин Андрей Владимирович. Нахожусь на своекошении в Казанском Имперском университете, прибыл к вам с экспедицией.
Удмурт ответил недружелюбно:
– Урядник мне ни о какой спедиции не наказывал, и из земской управы распоряжений не было. Я Кондратий, перевозчиков сын, сельский староста, – наконец показал искру своей власти и сверкнул глазами, слегка пристукнув своим посохом.
Андрей попытался пояснить:
– Двадцать лет назад через село ваше проезжал некто граф Федор Иванович Толстой. Я ищу историю о нем или очевидцев, кто мог бы рассказать о графе.
Слова Бежина изменили отношение старосты, но вопреки советам отца не напугали и не заинтересовали, а скорее озадачили того:
– Двадцать лет назад. По-нынешнему почти век. Я еще хворостинкой гусей по улице гонял тогда. Но никакого графа не помню. Может, и не было меня тогда в деревне, может мамка не пускала, а может теленка сторожил. Почем знать – в озере воды за те годы ни больше, ни меньше не стало… Поди вон деда Крезьгура спроси. Ему много лет, он старый. Авось чего вспомнит. Там он, вдоль по улице живет. Узнаешь.
Староста решил, что разговор окончен и показал одному из крестьян идти за ним в дом. А Андрей решил, что более ничего не добьется, и довольствовался полученной крупицей, а после отправился на поиски по полученному совету.
***
Крезьгур сидел возле печки и кряхтел. Сходил за дровами, подкинул их, сейчас же сидел и грелся. Возраст уже брал свое: дело немолодое – держать хозяйство. Как схоронил Сетым, так опять остался один, а детей-то и нет. Кто присмотрит за стариком? Ладно, из деревни кто придет и поможет по хозяйству, да только старый, ворчливый стал Крезьгур, никто и не хочет брюзге помогать. Лет уже много, да вот не забирает Господь, видать что-то еще в этой жизни не сделал он. А что – поди пойми. Истинно – пути Господни неисповедимы! Разогрело в избе, вот сидел и грелся старик.
Скрипнула дверь в сенях, Крезьгур ожидал открытия двери в избу, но в нее постучали. Старик спросил:
– Кого это нелегкая принесла?
Открыв дверь, вошел румяный молодец и сказал:
– Это я. Андрей.
Старик увидел в нем не местного мальчишку, а русского молодого мужчину, и спросил:
– Чавой-то?
Андрей сказал:
– Сельский староста ваш, Кондратий, велел обратиться к дедушке Крезьгуру.
Старец отвечал:
– Крезьгур – это я. Да. Только Крезьгуром меня уже не зовут. Деда Гур или дед Гур. Старый я стал.
Бежин-младший кивнул и ответил на это:
– Дед Гур, староста сказал, что никто в деревне, кроме вас, не сможет вспомнить о том, как в вашу деревню приезжал граф Федор Иванович Толстой тому двадцать лет назад. Вы что-нибудь помните о нем, я должен собрать историю об этом и привезти в университет?
Дед Гур повел себя странно: сначала вдохнул воздух, потом пару раз выдохнул, потом произнес по-удмуртски «Вуко кё кадь сизьдыны» (ругать на чем свет стоит, удм.) и наконец сказал по-русски:
– Ничего не хочу слышать о нем. Сломал мне бытовой крезь, сломал мне жизнь. Ладно, хоть с Сетым меня сблизил, я ерепенился, а после его появления стал с ней как муж с женой жить. Остался у меня только обрядовый крезь с оком Бога на деке, да и тот сейчас уже стерся – никому не видно, что я играю на обрядовом инструменте. Нет у меня музыки в жизни, а в обрядах уже инструмент обновить требуется.
Крезьгур успокоился после гневной речи и перешел на сожаление:
– Правда сейчас староста почти не проводит традиционные обряды, говорит «мракобесие», но женщины из деревни приходят и просят, чтобы принял участие в песнях и шествиях, и тогда уже староста не обращает на нас внимания, говорит: «Вы умрете – умрут и ваши языческие пляски».
Крезьгур снова завелся и продолжил ругательства:
– Граф этот сломал бытовой крезь, оставил монетку золотую, чтобы я отдал ее тому, кто починит и вернет мне музыку в жизни. Монетку я сохранил, она в кладе для сына, а починить крезь сложно, потому двадцать лет бытовой крезь и лежит сломанный в сенях. Обрядовый крезь делается из ели, в которую молния ударила и которая растет в Божественном лесу, в роще, где Инмары (Боги) живут. Я когда был молодой, боялся в лес тудой ходить, а сейчас пред смертью подавно не пойду. Да и роща эта, по преданиям, не всякому открывается – достойным надо быть: с чистым сердцем, и страха не испытывать.
Настроение Деда Гура петляло, будто лисица, то он был в гневе, то он испытывал сожаления, то переставал верить. За окном стемнело, но из печки еще светило и неярко освещало избу. Крезьгур сказал:
– Уже темно. Давай спать, – и захрапел старчески.
А Андрей лежал и думал над событиями вечера. По всему получалось, что дед Гур видел и знал графа Толстого, но не хочет говорить, потому что Федор Иванович сделал что-то плохое для Крезьгура. «Сломал музыкальный
