Русско-американское общество: первые шаги - Дмитрий Владимирович Бабаев

С музыкальным инструментом было просто: в сенях он лежал. На деке, там, где звуковое отверстие, «око бога» вырезано – не перепутаешь, ведь на бытовом крезе в том же месте расцвел италмас; с костюмом было немного сложнее – тоже в сенях, но придется разбирать наваленное и оставленное на потом для разбора тряпье.

Сказано – сделано. Принес из сеней ворох вещей, и пока разбирал – успел несколько раз чихнуть, кое-что приготовил на ветошь, а уж после и берестяной гын-калпак нашелся с нашитыми разноцветными лоскутами, и молельный пояс, кускертон, сыскался. Вывернул тулуп, принарядился во все найденное, осмотрел себя: «чебер воргорон», – вслух сказал, радуясь собственному наряду.

***

С полудня молодежь стала кататься по деревне на запряженных санях. Грубый звук колокола, привязанного к дуге, разносился во все стороны: звучал то громче, то потом тише, – это ездоки, парни и девушки, мчали из одного конца в другой. Использованные банные веники, привязанные к оглоблям, уже порядком разметались, а молодняк разогрелся так, что поснимали с себя теплые зимние одежды, ну и деревню, конечно, взбаламутили. Обряд проводов зимы вот-вот должен был начаться.

К дому Крезьгура пришли женщины, постучали в окна, и когда в сенях послышалось шевеление, запели свой призыв:

– Выходи, крень-чортӥсь (старик-хреновщик), к нам, зиму провожать, весну встречать, снег на полях таить, поля влагой насыщать. Выходи по добру, выходи людей зазывать.

Крезьгур, отыгрывая роль старика, картинно сгорбился, когда шел, шаркал и опирался на посох. Вышел и грозно объявил:

– Кто тут старика тревожить смеет, что за лек адямиос (злые люди, удм.)?

Женщины хором объявили:

– Это мы, крень-чортӥсь, не ругайся. Лучше нам зиму прогнать помоги.

Крезьгур коротко отвечал на это:

– «Мы-то» – это кто?

Женщины, каждая сама за себя, молвили:

– Я Дзусван.

– Я Зангари.

– Я Сетым.

Крезьгур понимающе покивал и отозвался:

– ӟечбуресь, ӟеч нылкышноос (здравствуйте, добрые женщины, удм.). Хотите, чтобы я помог зиму выпроводить, – к моему посоху ленты-платки вяжите.

Женщины картинно поохали, поглядели друг на друга, да и стали вязать к посоху свои разноцветные лоскуты.

Обряд «крень юон», начавшись зазывной прелюдией у дома жреца, продолжился торжественным шествием по деревне. Так и ходили с песнями, шутками, прибаутками. Зазывали Весну, ругали Зиму. Когда встречали на пути мужчину, говорили ему:

– Кин тон? (кто ты? удм.) Кызьы тынад нимыд? (как тебя зовут? удм.)

И когда встреченный отзывался, спрашивали, хочет ли он поскорее Весну. Получив положительный ответ, ему предлагали попробовать пиво, которое каждая из женщин несла с собой, а на закуску давали корень хрена. Прохожий корчился, и тогда женщины валяли его в снегу. Так в веселой незатейливой забаве проходил праздник на следующий день после завершения масленичной недели.

Многих мужчин таким образом встречали удмуртские вакханки, и каждый раз исход был один – мужчина пил пиво, закусывал хреном, и его окунали и облепливали снегом. Ритуальное крещение в новом жизненном цикле земли проходило под всеобщий гомон.

Вот уже и вечереть должно было скоро, праздник подходил к концу. У менад почти закончились пиво и хрен, лишь у Сетым осталось немного. Шествие дошло до края деревни и уже думало повернуть назад.

Внезапно, почти из ниоткуда, на пути появился всадник, который при виде процессии стал приближаться к ней.

***

Конник объехал проводящих обряд, напугал свиту, тянущуюся в хвосте, однако Сетым, пытаясь скрыть волнение, обратилась к наезднику на русском:

– Конник, кто ты?

Человек, на котором и правда был мундир, спешился, обратился к кому-то в арьергарде шествия, чтобы тот взял поводья и пристроил коня к коновязи, и ответил на заданный вопрос:

– Федор Иванович. Граф Федор Иванович Толстой.

Сетым, вспомнив расхожее русское крестьянское приветствие, поклонилась и произнесла:

– Бог в помощь, Федор Иванович. Мы тут весну встречаем, нам помогай.

На лице Толстого, которое было очень смуглым от загара и обветренным от ветров длительного путешествия, оттенка точь-в-точь, как у удмуртов, появилась едва различимая улыбка, а в усталых глазах маленький огонек. Мягким, спокойным голосом он спросил:

– Чем помочь, красавица?

Сетым отвечала:

– Нашего пива попробуй.

Сетым подняла свой горшок и протянула Толстому. Тот выпил, обтер губы рукавом, и она тут же предложила ему оставшийся кусок хрена. Федор Иванович надкусил, съел, даже не поморщившись, и услышал от Сетым обращение:

– Со Ваньмыз, Мар Кылиз Вӧйдырлэсь, – и тут же перевела на русский язык, – это все, что от Масленицы осталось.

Тут же женщины обступили Толстого и пытались повалить его в снег, однако, как ни пытались, ничего у них не вышло – Толстой стоял стоймя.

Зангари даже выругалась:

– Тӥни ук ваменэс чёрт (вот же упрямый черт, удм.).

Дзусван пояснила графу:

– Мы согласно традиции обряда любого встреченного мужчину, которому предложили пиво и корень хрена, вывалять в снегу должны, иначе нам нового урожая не видать. Граф, не губи.

Разъяснение подействовало, на лице Толстого появилась улыбка, а огонек в глазах разгорелся.

– Пусть она меня поцелует, – объявил Толстой свое условие, указывая на Сетым.

Крезьгур, который все это время с момента продолжения обряда негромко наигрывал мелодию на свое обрядовом крезе, чуть не выронил музыкальный инструмент и невпопад провел по всем струнам, прервав наигрываемую мелодию.

Сетым поворотилась на бабьего старшину, бегло взглянула на того и ответила:

– А ничего. Не голодной же деревню оставлять. Целуй, чужестранец. Я женщина свободная.

В момент конфуза слово взяла Зангари, обращаясь к Крезьгуру:

– Обряд окончен. Ты теперь, бабий старшина, на росстани посох выбросить должен. Чтобы новый урожай добрым вырос.

Процессии следовало начать расходиться, но никто не уходил. Все смотрели за поцелуем Сетым и Федора Ивановича. Один лишь Крезьгур безвольно плелся к перекрестку трех дорог за деревней.

***

Крезьгур бурчал себе под нос. Шел и бурчал. Когда нес посох на росстань – бурчал, когда возвращался домой – тоже бурчал. Вроде бы к внезапному появлению странника были обращены слова его, те, которые можно было разобрать, а вроде бы и нет. Пришел домой, побросал весь свой обрядовый наряд, не раздевался толком и сел на лавку, даже забыл про ритуальное прикосновение к печи.

Ступня ходуном ходит – переживает Крезьгур за что-то. Пробовал попить из кадки с колодезной водой – рука трясется так, что воду можно всю расплескать. Одним словом, беда.

Никак не смог признаться себе, что ревнует Сетым, хотя не подпускает ее близко. И надо же, чем возмущен: позволила себе сказать, что свободная женщина, и целовать себя разрешила. Позор! И уже было приступил к осуждению действий графа,