Русско-американское общество: первые шаги - Дмитрий Владимирович Бабаев

– Господа! Как вы оцениваете расстояние вон до той вороны, сидящей на изгороди?

Молниеносным взглядом оценив дальность, Павел высказал собственное мнение:

– Да где-нибудь шагов тридцать.

Георгий Алексеевич, примерив на глаз, ответил:

– Пожалуй, соглашусь, Павел Александрович. А ну как, Кирилл Игоревич, вот вашей химере и экзамен: сможете из своего артиллерийского орудия поразить эту нелегкую мишень?

Адресат поднял глаза, немного подумав, нашелся:

– Прицельная дальность: двадцать два ярда, по-нашему десять саженей, а в шагах это, стало быть, двадцать пять. Однако казус.

Он прицелился, выстрелил, так, что у всех ненадолго заложило уши, а птицы с соседних домов поспешили улететь. Когда дым от выстрела рассеялся, а слух вернулся к присутствующим, владелец смертоносного оружия воскликнул вопросительно:

– Вы видели? Вы это видели?! Ворона даже не шелохнулась, упала замертво.

Кирилл Игоревич, забыв об этикете, радовался, как ребенок, собственной меткости при первейшей стрельбе из купленной игрушки, пока его друг демонстрировал искренние аплодисменты, и когда эйфория прошла, поворотился к Андрею с окончательным увещеванием:

– Господин Бежин. Андрей. Окажите мне честь в вашем тяжелом испытании быть под защитой этого серафима.

– Почту за честь, Кирилл Игоревич, – наконец согласился Андрей. В этот момент где-то на улице послышался свисток городового.

Георгий Алексеевич насмешливо вздохнул:

– Однако, господа, городская реформа несомненно пойдет Казани на пользу. Нам с Кириллом Игоревичем придется уладить возникший беспорядок с блюстителем закона. Мой друг устроил для вас, Павел, и для вас, Андрей, театральную пьесу в двух актах. И, признаться, будь Кирилл Игоревич миссионером, пожалуй, с подобным рвением смог бы обратить в истинную веру магометянина, иудея или даже двуперстного христианина. На его фоне мой скромный вклад в успех вашей кампании мог бы потеряться. Я принес вам в подарок подорожную грамоту от господина губернатора, разделяющего мои резоны относительно нашего вклада в вашу экспедицию. За сим поспешу откланяться, бумага ваша. Честь имею.

***

Вернувшись в комнату, Андрей, заламывая руки, размышлял над неизвестностью, а Павел в это же время решил подвести итог сегодняшним приготовлениям. Он разложил на столе полученные предметы, а сам принялся писать на листе бумаги памятку для Андрея.

Дорожный маршрут.

1.Казанская станция – 280 верст по Мамадышскому тракту

2.Можга – 140 верст мимо Ижевского завода

3.Воткинск – 120 верст по Пермскому тракту

4.Коча – 100 верст по Пермскому тракту?

5.Пермь – ?

Окончив составление маршрута, Павел кратко пояснил написанное: напомнил о словах в самом начале, добавил, что конечная точка отсутствует, и имеется лишь предположение относительно финального участка, выразив надежду, что в дороге terra incognita (лат. неизвестная земля) станет разведанной, а язык доведет до Киева. К моменту завершения наставлений на улице послышались трещотки городового – пора было прощаться. Друзья обнялись, и глаза Павла стали влажными, а в носу защекотало. Его взгляд был полон зависти и трепета перед другом, который в своей недлинной молодой жизни уже отправлялся к своим первым приключениям, будто калика.

В этот момент двое мужчин мчали в карете к особняку одного из них для участия в вечерней игре. Раскурив сигары, друзья молча предавались нехитрому времяпрепровождению. В очередной раз выпустив клубы сизого дыма, один спросил другого:

– Как по-вашему, Бежин сумеет исполнить условия пари? Пройти все испытания и вернуть назад это оружие? А ведь оно то самое. Нужное для…

Адресант осекся, не имея намерения продолжать, но его партнер, прекрасно поняв, выдохнул дым, задумчиво ответил:

– Кто знает, Кирилл Игоревич? Кто знает? Быть может, на этом история Андрея Бежина только начинается.

Американец и крезь

Пора было вставать, вон уже и утренняя зорька. С тех пор как Крезьгур остался на всем белом свете один-одинёшенек, разучился он радоваться. А чему, собственно говоря, было радоваться: в поле работай, скотину держи, в доме порядок наводи – и все один. Как жена умерла, а сын ушел, так все сам да сам. Хорошо хоть Сетым иногда приходила да помогала. Вот и сейчас, пока печь растопишь, пока кашу сваришь – желудок к спине приклеится, а так хоть можно шанежками перекусить, которые она принесла. Но не лежала душа к Сетым, хоть в омут к чертям кидайся. Красивая баба, добрая, хозяйственная, но Крезьгур сторонился ее, ерепенился.

Еще немного поворочался от подступавшего холода, да и поднялся. В темноте зажег лучину, поставил ее в светец, на всякий случай поглядел в лохань с водой, не пустая ли. Комнату озарил неяркий блуждающий свет. Крезьгур поглядел на оброс в красном уголке, перекрестился и вышел в сени, принес дрова, затем скинул их в подпечье и прикоснулся к остывшей печи. С детства бабка приучила: ежели выйдешь за порог, то когда воротишься домой – прикоснись к печи: она добрая, всю грязь смоет, всех духов отгонит. А коли в обрядах принимал участие, то долго держи руки – печь не пустит духов из нижнего мира к нам в средний. Так и вошло в привычку из младости в средний возраст.

Затопил печь. Пока та прогревалась, хотел начать прибираться. Осмотрелся. «Да не больно-то и грязно», – сказал он сам себе. Сел на лавку, и взгляд его поднялся на матицу. Вздохнул. Взял тряпку, обтер матицу, затем обмахнул ленточку, сложенную в бантик и прикрепленную к ней, снова вздохнул. «Кабы не пожелтел», – наконец снова сказал сам себе.

В избе стало тепло, пора было перекусить. Наскоро поел тем, что приготовила Сетым. «Праздник брюха – еда ее»,– подумал в одночасье. Вот уже и солнце встает, рассвет. Пора за дела. Да видно не пора еще было. Крезьгур сходил в сени, принес музыкальный инструмент и сел играть. Одной рукой зажимал струны, а другой проводил по зажатым струнам – получалось довольно мелодично. «Да вот, пожалуй, радость в жизни: красивые звуки и себе, и другим людям приносят спокойствие и вдохновение».

«Крезьгур» по-удмуртски означало «музыка», так его назвали в детстве. Дед был жрецом в деревне и на всех обрядах играл на обрядовом крезе. Пока был жив – учил маленького внучка, и вот теперь уже внук играл на обрядах, а в быту, на посиделках там или на застолье – музицировал на бытовом крезе: мог и задорную, веселую песенку наиграть, а мог и лирическую, грустную.

Вот и сегодня тоже предстояло играть: должен состояться обряд «Крень юон», надо руки наиграть-разогреть. Женщины вот уже и бабьим старшиной выбрали, Сетым приходила и обо