Русско-американское общество: первые шаги - Дмитрий Владимирович Бабаев

– Давайте лучше посмотрим на Францию, на Париж, ну или Петербург. La France sonne même bien, Pétersbourg est sombre et beau (Франция – даже звучит хорошо, Петербург мрачен и красив, фр.), Россия за пределами крупных городов замерзает зимой, а по весне звучит лягушками…

Сам не узнавая себя, Андрей произнес:

– Это довольно оскорбительно, господин флигель-адъютант, за пределами Петербурга и Москвы тоже живут люди, честные, благородные. Наша простота может казаться ребячеством, инфантильностью, но не отсталостью и никак не трясиной. Мы – это тоже Россия. Я – это Россия.

«Что написано пером, не вырубишь топором», – так у нас на Руси говорят. Человека, бросающегося словами, называют брехуном. Слова Бежина прозвучали, словно выстрел из винтовки времен начала девятнадцатого века: они оглушали, это была контузия, а дым от пороха застилал пространство и ел глаза. Зал не хлопал, он трепетал, по крайней мере, начинал осознавать трепет.

Захмелевший Новосильцев вскипел:

– В таком случае предлагаю Вам… нет, не дуэль – ведь здесь задета честь женщины, имя которой – Отчизна, и мы с Вами оба достойны защитить ее. Но коль скоро мы защищаем честь одной и той же дамы, предлагаю Вам пари: я наслышан, что к состязаниям у Вас лежит душа, сударь. Ставлю за свою правоту этот перстень времен Екатерины Великой: сумеете делом подтвердить свои слова, что можете не только пить шампанское в теплом особняке вдали от этих наших российских просторов, – он Ваш. Нет – жду Вас у себя в Петербурге с этим артефактом. Вернете мне драгоценность с Вашими искреннейшими извинениями и каким-нибудь Вашим атрибутом в знак подтверждения вашей неправоты и покаяния.

Испытывая латентный восторг от произошедшего, Георгий Алексеевич произнес негромко:

–Я иду медленно, но я всегда двигаюсь вперед.

Его вечный партнер, Кирилл Игоревич, ответил эхом:

– Авраам Линкольн.

С противоположной стороны мизансцены произошедшим были удивлены не меньше, Соколов даже воскликнул:

– Великие приключения происходят от малых причин.

Его собеседник Карл Федорович Фукс одобрительно кивнул и заключил:

– Суворов Александр Васильевич.

Бежин был контужен громом, который сам же и создал. Ничего не слыша, он не мог произнести ни слова, тем паче оценить оборот событий. Молчание с его стороны Новосильцев расценил по-своему и решил резюмировать в стремительном порыве:

– Коль скоро мы не нашли общего мнения в вопросе сущего о нашей Родине, подвожу итог. Сумеете ли Вы, Андрей, найти истории в своих путешествиях о, ну скажем, господине Федоре Ивановиче Толстом на его давнем пути «из варяг в греки», который Вам по молодости лет, к сожалению, неизвестен, сиречь с Дальнего востока нашей империи в Петербург тому почти четверть века назад. Это раз. Я обещал господину Фуксу отыскать сведения о пермяцком быкобое. Право, сумеете ли?! Пусть это станет вторым условием. А третьим по русскому канону… полагается третье условие…я не знаю! Найдите сами интереснейшую историю или приключение. В сказах добрый молодец должен был снискать то, незнамо что, – вот и Вы потрудитесь обзавестись сказкой-былью. Перстень мой оставляю милостивому господину губернатору. Александр Яковлевич, на Вас вся надежда: верю вашей рассудительности. Прошу о многом и малом: защитник, судья, соглядатай – все, как в Вашей милости в Вашем крае.

Жмакин пребывал в катарсисе: в его землях бушевало землетрясение без разрушения людских построек, лихие дела без лиходейства, события, которые делали славу его губернаторству, война без смертоубийства, подвиги без песней плакальщиц. Александр Яковлевич, поклонившись, решительно согласился с просьбой петербургского гостя:

– Всенепременнейше-с. И соберу congressus по результатам экспедиции Андрея Бежина, дабы получить совместное решение по исходу вашего…пари.

И вечер был окончен. Некоторые гости стали расходиться, а иные смаковали эпилог, дополняя его своими комментариями со словами: « И тут я…». Впрочем, жребий уже был брошен. Перстень оставлен на хранение до вынесения решения судебной коллегии аборигенов. А дорога лежала или на северо-запад в столицу с головой, посыпанной пеплом, или на восток в земли, полные загадок, но с грудью в крестах по возвращении.

Шаг третий. Хожение за три земли

Павел явился на следующий день. В его руках был сверток, а сказать он собирался решительно многое, да вот только по прибытии оробел – то ли от масштабности заготовленной речи, то ли от нежелания бередить вчерашнее. Начал он со слабого любопытства:

– Ну как ты, Андрей?

Друг его был молчалив и отрешен. Сказанных слов было уже не вернуть, но и дальнейшие действия представлялись туманно. Собственно, камень на шею и в омут – виделось наименее трудозатратным решением в сложившейся ситуации. Поэтому на бесполезные вопросы появились бесполезные ответы:

– Хорошо.

Означать это «хорошо» могло абсолютно все: и «никак», и «отвратительно», и «неподобающе», и бог его знает, что еще. Тогда Павел повел речь с самой правильной высоты.

– Маменька снова ругала тебя. И в хвост и в гриву бранила за саму смелость встать поперек дороги дорогому гостю. «Где это видано – чтоб юнцу дерзить великому человеку?» – говорила она, – и папенька тоже в присутствии maman грозил рукой невидимому кому-то, а по ее исчезновении подозвал меня и со словами: «Любезный сын…» дал подробнейшие инструкции относительно поиска того самого Федора Ивановича Толстого в Вятской губернии. Дескать, истории о татуированном графе в наших краях слышали, но не верили в его деяния, потом посплетничали, посплетничали, да и забыли – «а вот-с, оказывается, пригодилось».

Павел достал из своего свертка книгу, на которой красивыми буквами было написано «Атлас всех частей света», открыл Поволжье, отыскал губернии по Каме и в Вятскую ткнул пальцем:

– Были слухи, что Толстой в Перми сошел с обычной дороги с Урала. Это Пермь, Оса, Набережные Челны и сюда в Казань – по левому берегу. Что переправился на правый берег Камы и добирался до Воткинска, а потом… – Павел повременил, вспоминая и водя по карте пальцем между Сарапулом и Можгой…– Точно! В Можгу. Там ищи сведения о нем. Более ничего определенного сказать не могу, папенька сам не знает.

– Относительно пермского быкобоя, – продолжил было Павел, – Карл Федорович дал обстоятельные рекомендации: дескать, найти деревню Коча на границе Вятской и Пермской губерний и прибыть не позднее Троицы. Пермяки народ незлой, но и хлебосольства особенного не следует ждать, впрочем, как и везде на земле русской. Наперво приблудой будут кликать за глаза, а там – не тот хорош, кто лицом пригож, а тот, кто для дела гож.

Павел приложил