Новая венгерская драматургия - Коллектив авторов
ШИМОН. Это к вопросу, можешь ли ты выбрать.
ШИМОН. Разум, планирование, выдержка. Я представляю себя шахматистом, который сметает с доски пешки в сложной партии, держа перед глазами единственную цель. Я умен, силен и хорошо подготовлен.
ТОМИ. Идите сюда. (Снова всех обнимает.) Вот так. А теперь поговорим, что делать с мамой.
ДОДА. Бедная мама.
ФЕСТЕР. Сначала Йоша, теперь папа.
ТОМИ. Она совершенно убита.
ФЕСТЕР. Сказала что-нибудь?
ТОМИ. Я подумал: а что, если нам съехаться?
ДОДА. В смысле?
ТОМИ. Есть же большой дом. Стоит пустой. Что, если нам съехаться на время? Хотя бы ради мамы. Чтобы она глупость какую не сотворила.
ШИМОН. Комедия.
ДОДА. Я сейчас не могу. Не обижайтесь. Я работаю в ночную смену, потом инвентаризация, домой только к утру добираюсь.
ФЕСТЕР. К утру?
ДОДА. Потом сплю до полудня, и опять на работу.
ТОМИ. Зарабатывай мы как следует, могли бы и повара нанять! (Смеется.) Шимон?
ШИМОН. Ради мамы.
ФЕСТЕР. Если ты в три заканчиваешь, то домой приходишь примерно в полчетвертого. До полудня, предположим, спишь, так у тебя на все времени хватает.
ДОДА. У тебя только что папа умер, блин, а ты уже придумываешь, чем мне в свободное время до утра заняться?!
ФЕСТЕР. Мне тоже не подойдет. Из-за парня моего. Он не поймет.
ЛАЦИ. Привет, сестренка! Как дела? У меня не очень. Мечтам моим, о которых я тебе рассказывал накануне того дня, когда меня арестовали, похоже, не осуществиться. А ведь я хотел только покоя. Ферму, свое небольшое хозяйство, где можно было бы укрыться от всей этой суеты.
Но даже по сравнению с тюремными мучениями меня еще сильнее тяготит то, что, когда я уже решил отказаться от своих прежних планов, меня арестовали из-за банального недопонимания. Милая моя сестричка! Как мне тебя не хватает! Ты всегда для меня олицетворяла семью, и я уже ничего не хочу, только бы снова с тобой увидеться! Пожалуйста, напиши ходатайство, чтобы меня выпустили на похороны! Если бы мы могли пообщаться, я уверен, у меня хватило бы сил выдержать эти ужасные семнадцать месяцев!
Сердечно обнимаю. Твой брат Лаци
ТОМИ. Поверьте, будет хорошо! Приспособимся друг к другу! А я возьму на себя расходы! Пока все устроится! Мне не в тягость, честное слово! Я и тогда ради семьи пошел работать, и сейчас готов! Может, это у меня судьба такая! Может, именно поэтому все так и случилось, как случилось…
ДОДА. Погоди, Томи, погоди. Не надо. Успокойся. Иди ко мне.
Обнимает его.
ДОДА. Ты не сердись, но у меня правда сейчас не получится. Знаешь, я ведь снова с ним встречаюсь.
ФЕСТЕР. С ним?
ДОДА. С бывшим мужем.
Шимон оборачивается.
ДОДА. Для меня это сейчас очень важно. У нас что-то получается… в общем… Шла речь и о ребенке. Так что никто не может от меня требовать, чтобы я отказалась от ребенка только ради того, чтобы быть с мамой – она-то уже свою жизнь прожила!
ФЕСТЕР. У меня та же история. Я целыми днями на работе. Даже по выходным. Прихожу домой, ложусь, сплю. Никем другим заниматься я сейчас не могу. Понимаю, она моя мама, но они – мои больные, твою мать!
Смотрит на Шимона.
ЛАЦИ. Дорогая Дода! Если бы ты знала, какие сомнения и горести меня терзают! Как я переползаю под их грузом в этой камере от стены к стене, словно должен перетащить корабль через бескрайнее поле. Ах, Дода, если бы ты понимала! Если бы знала! Если б я только мог тебе рассказать, ты бы все поняла, это ведь я ради нас с тобой сделал! Не из чувства вины, ведь мы тогда были совсем детьми, но из чувства самой глубокой и искренней любви, какую только могут испытывать друг к другу мужчина и женщина! Если бы ты знала, как я проклинаю судьбу, которой было угодно, чтобы мы родились братом и сестрой! Проклинаю тот день, когда у меня не было еще сил возразить, сказать, чтобы ты не делала аборт! Ах, Дода, с семнадцати лет я по ночам живу параллельной жизнью – С ТОБОЙ! Умоляю, попроси отпустить меня на похороны, чтобы я мог заглянуть тебе в глаза! И ты бы поняла: все было ради тебя, чтобы ты больше никогда не плакала! Ах, Дода! Ты станешь большим художником, я знаю! Если мне и придется провести жизнь за решеткой, благодарю за возможность узнать тебя и за то, что ты меня когда-то давно любила!
Лаци
ТОМИ. Скажи им, Шимон! Скажи, что это их долг! Мы теперь должны ухаживать за мамой! Сообща! Это наш долг! Она нас воспитала – минимум, что мы можем сделать, – это на время вернуться в наш дом, быть вместе и…
ДОДА. Как это она нас воспитала? Где? Когда?
ФЕСТЕР. Ее никогда не было рядом!
ДОДА. И папе она изменила!
ФЕСТЕР. С русским. Что она за человек, если изменила такому замечательному папе, как наш?!
ДОДА. По сути, она просто насрала на семью!
ФЕСТЕР. Шимон еще тогда сказал, что это предательство. Он уже тогда все понимал.
ДОДА. Изменила папе, для которого была всем – она и семья! Спуталась с коммунистической сволочью, твою-то мать!
ФЕСТЕР. Папа ради нас душу положил, а она унизила его, с дерьмом смешала!
ДОДА. Ей только ее ублюдок был важен, на нас ей было наплевать! И после этого пусть никто не ждет, что я буду перед ней на задних лапках плясать!
ЛАЦИ. Дорогая мама, я написал братьям и сестрам, но никто не ответил. У них все в порядке? Если можешь, спроси, получили ли они мои письма? Спасибо.
Лаци
ДОДА. Да я под одной крышей не смогу с ней быть. Как я буду ей в глаза смотреть?
ФЕСТЕР. А она будет понимать, что дети ее ненавидят, и это еще хуже.
ТОМИ. Думаете, меня это не волнует? Думаете, меня не выворачивает от всего этого? Но мы одна семья. И если возникла такая проблема – МАМА, – надо сжать зубы, съехаться и решить вопрос! Шимон, скажи же что-нибудь, наконец!
Входит мама.
ШИМОН. Привет, мама.
Мама молча уходит.
ШИМОН. Две тысячи десятый – похороны. Осень, холодный, пронизывающий дождь.
Все поднимают стол на плечи.
ШИМОН. Дорога от похоронного зала на кладбище по проспекту Дёрдя Дожи до
