Новая венгерская драматургия - Коллектив авторов
Позвонила тут как-то бывшему – мы после развода не разговаривали, – но сказала только: не тот номер набрала, извини, не тебе хотела позвонить.
Лица даже не всегда запоминаю, помню только, какая выставка или спектакль были вечером, почему именно в тот день было настроение. Дошла уже до того, что сплю с кем-то только ради того, чтобы человек выслушал, кем я хочу быть.
Пару раз закроем глаза, чтобы потом больше никогда не надо было зажмуриваться.
Смеется.
ДОДА. Это он так говорил.
ШИМОН. Кто?
ДОДА. Лаци.
ДОДА. Начинается все обычно так: чем интересуешься, чем занимаешься? Я отвечаю. Мужчина воодушевляется, я тоже. Потом меняет тему. И так всегда. А я ведусь на это, потому что все время попадаюсь. Почему-то всегда верю, ну вот сейчас все будет как надо. А они только расписывают, мол, ты особенная, за тобой будущее, с таким-то сердцем ты можешь стать круче всех! Но надо быть открытой, мир не так велик, мы должны отдавать себя другим, чтобы стать кем-то большим! Потом рассуждают о саморазрушительной спирали искусства, которая подталкивает тело к могиле, но душу поднимает в небеса, а потом они меня трахают, потому что ТРАХАЮТ, потому что этим всегда все заканчивается.
Последний был писатель. Все время повторял, что искусство – это обман. Жажда любви. Что на самом деле мы все делаем ради мяса. Все спрашивал, почему мы не святые дурачки, для которых мясо ничего не значит. Потом напивался, плакал и орал, что хочет быть гением, которого другие не интересуют, только он сам. А потом хотел секса и постоянно повторял, мол, хоть потрахаемся, раз мы не гении. На этом этапе он уже шептал и хотел меня съесть, брал мою руку и тянул к своему члену, приговаривая, что моя обязанность его спасти.
Я только одного хочу – чтобы меня любили.
ЛАЦИ. Дорогой папа! Надеюсь, мое письмо найдет тебя в добром здравии! У меня все в порядке, условия работы тут просто фантастика! У немцев как – если у человека хватает ума, можно и разбогатеть, и успеха добиться!
И я как раз на пороге этого!
Ах, папа! Я мог бы наконец обеспечить всей нашей дорогой семье безбедное будущее! Для этого мне нужно временное вливание капитала – в объеме, который для тебя сейчас не составит никакой проблемы. Деньги переведи, пожалуйста на счет: 10400494-81565557-52521003.
Твой любящий сын Лаци
ШИМОН. Когда я добираюсь до них, обе бросаются мне на шею. Сеанс ностальгии. Рассказывают о своих профуканных жизнях, убеждают, что это все временно, скоро будет лучше, и все в таком роде. Я не успеваю ничего спросить про папу, как открывается дверь в палату.
ТОМИ. Я выхожу из палаты и вижу членов своей семьи. Бедной, грустной, осиротевшей семьи.
ШИМОН. Папа?
ТОМИ. В три ночи…
ФЕСТЕР. Разве?..
ТОМИ. Уснул, и все.
ДОДА. Господи…
ФЕСТЕР. Как мама?
ТОМИ. Осталась с ним.
ДОДА. И что теперь?
ДОДА. Эта твоя группа, Дочери Иова, еще существует? А то я бы сейчас вступила.
ФЕСТЕР. Блин, Дода!
ТОМИ. Дорогой Лаци, папа наш любимый в прошлую среду на рассвете от нас ушел. Похороны в воскресенье. Насколько мне известно, тебя до сих пор держали в тюрьме в Ваце, поэтому письмо направляю туда.
С приветом, Тамаш
ЛАЦИ. Сначала новость действует как укол в сердце. Потом я вдруг понимаю: это ЗНАК. Именно сейчас, когда я признался сам себе, что на самом деле нужен один-единственный серьезный толчок, а потом можно жить, наслаждаться и ничего больше не хотеть, именно в этот момент!.. Как будто папа умер только ради того, чтобы я мог отсюда выбраться!
ЛАЦИ. Дорогой Тамаш, твое письмо меня потрясло до глубины души. Надеюсь, у ТЕБЯ уже все наладилось. Развод, наверное, самая сложная штука. Как дети справляются? Искренне надеюсь, что их отдадут тебе! Кто, кроме тебя, сможет с такой беззаветной любовью передать будущим поколениям папино наследие – веру в семью, в тех, кто единственные не бросят в беде. В связи с этим прошу тебя, попроси у директора тюрьмы, чтобы меня отпустили на похороны, ведь папа для меня был самым важным человеком на земле, если не считать всю нашу семью.
Твой любящий брат Лаци
ШИМОН. Томи, как только вышел из палаты, сразу весь собрался. Руки у него словно выросли – стали длиной с больничный коридор.
ТОМИ. Страшная трагедия, но мы справимся.
ШИМОН. И тут же обнял всех, словно безутешная мать.
ТОМИ. Прежде всего надо обсудить, что будет с мамой. Потом надо глубоко вдохнуть и выполнить все наши печальные обязанности – организовать похороны. Экономить ни на чем не будем! Все-таки папа умер, не абы кто.
ДОДА. Гроб металлический закажем?
ФЕСТЕР. Он десять тысяч лет в земле пролежит!
ТОМИ. Деревянный?
ФЕСТЕР. Ты правда хочешь, чтобы ради этого срубили дерево?
ТОМИ. Тогда кремируем его, тоже достойно.
Шимон и Томи.
ТОМИ. Это ведь папа тогда меня отправил работать. Не хотел, чтобы я учился, ведь Йоша у нас болеет, а семья – это главное, и я должен зарабатывать деньги.
И я работал. Потом женился на первой же женщине, заделал ребенка, потом еще одного и еще, потом появилась она, и все остальное потеряло смысл.
С этого момента была только она. Ни семьи, ни работы, только она.
Потом настал день, когда она мне сказала: все, конец. Мол, я слишком ее люблю, и что я не нагулялся по молодости, а для нее это все слишком, что она задыхается, хочет, чтобы я ушел из ее жизни и чтобы никто ее так сильно не любил.
Потом, со временем, стало легче. Потом – еще хуже. Теперь была нужна каждая – естественно, если ей лет двадцать, не больше, потому что тогда и я себя двадцатилетним чувствовал.
В итоге и она ушла. Терпела, ждала, потом и ребенка забрала, хватит. Я-то думал, хуже уже не будет, но тут понял – худшее еще только впереди.
ШИМОН. В общем, не можешь выбрать?
ТОМИ. Нет.
ШИМОН. Как это – не можешь?
ТОМИ. Не могу.
ШИМОН. Хорошо. Представь: горит дом, балкон, обе висят над пропастью. Ты можешь спасти только одну. Протягиваешь руку. Которой из них? Только честно.
ТОМИ. Это не так просто.
ШИМОН. Наоборот. Надо сделать выбор. Одна будет жить, вторая умрет. Которая будет жить?
ТОМИ. Она.
ШИМОН. Кто она?
ТОМИ. Она.
ШИМОН. Жена твоя?
