Новая венгерская драматургия - Коллектив авторов

МАМА. 19 мая 1983 года! Я стою у ворот, семья моя вдалеке, а я чувствую себя так легко! И все легче, словно по воде иду! Потом смотрю: солдат уже не улыбается, лицо искривилось, руки развел, будто хочет через забор притянуть меня к себе, а я вдруг чувствую – вся мокрая! Юбка, ноги – все мокрое!

Ложится обратно на стол.

МАМА. Началось. Наконец-то.

Йоша исчезает. Долгая пауза.

МАМА. И тогда там что-то во мне оборвалось. Ребенок родился слишком рано, а он уехал. С тех пор я его и не видела.

Мама исчезает.

ШИМОН. Откуда ты знаешь?

ФЕСТЕР. Слышала. Мама папе рассказывала.

ШИМОН. Когда?

ФЕСТЕР. После того как Йоша умер.

ЛАЦИ. Вот почему она так над ним тряслась!

ДОДА. Мама всегда вела себя как человек, у которого есть тайны.

ШИМОН. Это все обман.

ЛАЦИ. Успокойся, Шимон.

ШИМОН. Если не обман, то предательство.

ДОДА. Они между собой это уже обсудили. И потом, нас это не касается.

ФЕСТЕР. Мне надо было показать Доде, что я уже не ребенок. Шимон, у папы с мамой сегодня тридцатилетие свадьбы, было бы разумнее тебе помолчать. Договорились?

Шимон презрительно поджал губы. Прозвучало как-то по-дурацки, а Лаци так легко это произносил.

ШИМОН. Слушай, Фестер.

ФЕСТЕР. Я ухмыльнулась и попробовала перехватить взгляд Доды в зеркало заднего вида.

ШИМОН. Не надо пытаться всем угодить. Запишись в театральный кружок и почувствуй себя человеком. А если не найдешь тех, кто будет с тобой этим заниматься, сделай себе табличку: ИЩУ СВОЕ ПОКОЛЕНИЕ и обойди с ней все университеты, окей?

ДОДА. Приехали!

Входят мама и Томи.

ТОМИ. Ну наконец-то!

ДОДА. Мама!

ЛАЦИ. Цветы для главного цветочка!

ТОМИ. Шимон, ты что, уже и не здороваешься?

ШИМОН. Я должен что-то сказать. Мам, послушай…

ФЕСТЕР. А папа? Где папа?

ФЕСТЕР. И от того, что на это ответила мама, земля разверзлась под ногами.

МАМА. Папа в больнице.

ДОДА. Что случилось?!

ЛАЦИ. Но ведь ничего серьезного?!

ФЕСТЕР. И только Шимон молчал, а Томи тем временем уже начал все разруливать.

ТОМИ. Я поеду на своей машине. Специально приехал на Транзите, чтобы все поместились.

ДОДА. Ты знал?!

ШИМОН. Мама, почему мы об этом не знали?

МАМА. Боялась, вы тогда не приедете.

ТОМИ. Давайте, давайте, поехали! По пути все обговорим!

ФЕСТЕР. И тут наступает самая унизительная минута моей жизни. Почему-то я решаю сказать, что с больницами надо что-то делать, мол, они умирающих лечат и ради этого сжирают общественные деньги, и поэтому на профилактику болезней нет средств. И что те мужчины и женщины, которые уже состарились, но у которых еще есть власть, забирают у будущего поколения возможность жить из-за своего страха перед смертью. На это Шимон сказал ужасно обидную вещь:

ШИМОН. Проблема с лесбиянками, которые отрицают собственные желания, состоит в том, что фрустрация у них соединяется с невероятной глупостью, и поэтому они умудряются жестоко обижать других людей.

ФЕСТЕР. Я не знаю, что ему ответить, хочу кого-нибудь убить. Пока едем в больницу, выдумываю сорок способов, как бы убить Шимона.

ЛАЦИ. Нет, мама! Ты не должна нам ни в чем признаваться!

От крика Лаци Фестер приходит в себя.

МАМА. Есть кое-что… Поймите вы, что-то, о чем вы должны знать!

ДОДА. Самое главное сейчас – успокойся!

МАМА. Вы должны знать: папа всегда хотел сделать все хорошо! А теперь лежит там в больнице… весь в трубках… не двигается, рот открыт… Если б вы знали, какой он хороший человек! Всегда хотел перемен! Ради этого и говорил, и работал! Бог свидетель, до последнего работал и призывал, чтобы все изменилось. Но ничто не изменилось. Какой он был хороший, а я его не уважала! Он все сделал, что мог, а я не могла, просто не могла его любить!

ФЕСТЕР. Мама плачет, трясется от рыданий. А мы сидим рядом с ней, перед ней, за ней и думаем: такие вещи обычно не говорят. Такие вещи НЕЛЬЗЯ говорить. А потом мама просто перестает существовать. Только плачет и обнимает нас всех, а сама говорит, говорит, но ее уже нет с нами.

МАМА. Вы должны пронести его с собой! В вас есть частичка его! Вы – тоже он! Он будет продолжать жить в вас, когда… когда нас уже не будет!

ШИМОН. Мы приближаемся к больнице, к папе, и я все больше убеждаюсь в том, что папа заболел из-за мамы.

ФЕСТЕР. Мы приближаемся к больнице, и я думаю: надо родить ребенка. Людей не изменишь. Но ребенка еще можно воспитать так, чтобы он не уничтожил эту Землю.

ЛАЦИ. Мы приближаемся к папе, к больнице, а я смотрю на Доду. Наконец-то получилось.

ФЕСТЕР. Мы приближаемся к больнице, и я уже улыбаюсь. Меня никто и ничто не интересует – я знаю, все это было ради того, чтобы я поняла: я должна родить ребенка. Он может потом стать и немножко ребенком Доды. Если сестра захочет, может даже ко мне на время переехать.

ДОДА. Мы приближаемся к папе, к больнице, и я жду не дождусь, когда наконец вернусь домой. Теперь у меня получится! Буду одна, стану художницей, все наконец будет хорошо!

ФЕСТЕР. Мы приближаемся к больнице, к папе, и я так счастлива – никогда, наверное, не была так счастлива.

Семь: похороны

Входит Шимон. Вынимает из кармана мел, рисует на полу полукруг – если бы он дорисовал его дальше, то включил бы в этот круг и публику; потом обводит контуры стола – кругом поменьше, после чего встает в большой круг.

ШИМОН. Это мой круг. Но круг этот не только мой, этот круг – весь мир. А это – папин круг, круг семьи – для папы это и был мир.

Получается, есть мой круг – весь мир, и папин круг – семья. А между двумя кругами – пустое пространство, которое – если второй круг мы считаем миром – тоже отдельный мир.

Однако продолжим.

Если семейный круг – это папин круг, то без папы семейного круга не существует, таким образом, если нет папы, то нет и круга, нет семьи и того мира, который так называется. Одним словом, остаются пустота и мой круг.

Если же семейного круга нет, а есть только мой плюс пустота, то это