Новая венгерская драматургия - Коллектив авторов

ДОДА. Окей.

ЛАЦИ. Успокоилась?

ДОДА. Успокоилась.

ЛАЦИ. Обнимает меня.

ДОДА. Обнимаю его.

ЛАЦИ. На дворе девяносто седьмой год, и будущее – за предпринимателями, понимаешь?

ДОДА. Как приятно к нему прижаться.

ЛАЦИ. Папа поздно врубился. Поздно сел за баранку, поздно бросил это дело, поздно придумал, чем займется, а теперь вот обанкротился. Только вещает, мол, так будет и сяк будет, а потом ничего у него и не выходит.

ДОДА. Обнимаю Лаци и закрываю глаза.

ЛАЦИ. А у меня получится, я не буду таким как папа.

ДОДА. В этот момент я слышу голос Шимона.

ШИМОН. Папа спрашивает, промыли ли вы кишки.

ДОДА. Нет, не промыли!

ШИМОН. Ты чего кричишь?

ДОДА. Я не кричу!

ШИМОН. Кричишь и хочешь съехать.

ЛАЦИ. Не хочет она съехать.

ДОДА. А если и хочу? Почему Лаци сказал, что не хочу?

ШИМОН. Никуда ты не съедешь.

ДОДА. Еще не хватало, чтобы этот придурок мелкий нас шантажировал!

ШИМОН. Я не шантажирую, просто говорю. Мы одна семья, а семья – это единственное, на что ты можешь рассчитывать.

ДОДА. Совсем ему мозги промыли!

ЛАЦИ. Иди лучше сюда, поможешь промыть. Тащи шланг.

ШИМОН. Принесу, когда закончу.

ЛАЦИ и ДОДА. То есть как?!

ШИМОН. Сказал же, принесу, когда закончу.

ДОДА. Я тебя придушу!

ЛАЦИ. Плюнь ты на него, он же просто ребенок.

ШИМОН. Тысяча девятьсот девяносто семь минус тысяча девятьсот восемьдесят семь равно десять.

ЛАЦИ. Слушай сюда. Если сейчас помолчишь чуть-чуть, с завтрашнего дня каждый день буду с тобой играть, договорились?

ШИМОН. Во что?

ЛАЦИ. В горца. Крутая игра. Горец бессмертен, убить его можно, только если голову отрубить, но того, кто останется последним, даже так не убьешь.

ШИМОН. В терминатора лучше поиграем. Терминатор куда круче.

ЛАЦИ. Почему?

ШИМОН. Потому что он круче всех. Модель Т-1000. Жидкий металл, может форму менять. Миметический полипептид. Обновленная версия. Ничто его не берет. Ты его проткнешь, а он обратно сольется. Взорвешь – опять сольется. У него даже голова заново отрастает, если отрезать. Он привяжет к твоему горцу машину величиной с дом и бросит в Марианскую впадину, вот тогда действительно останется только один, но это будет не горец.

ДОДА. Ладно, я пойду.

ШИМОН. Если ты съедешь от нас, я сяду в ванну с кипятком, вскрою себе вены на запястьях и щиколотках, а потом напишу кровью на стене: Дода.

ДОДА. Мне насрать.

ШИМОН. Хорошо. Тогда раздобуду крысиный яд.

ДОДА. Еще лучше.

ШИМОН. И незаметно подсыплю тебе в еду. Когда-нибудь. Неожиданно.

ЛАЦИ. Тут во мне что-то срывается, и я начинаю его бить.

ШИМОН. Что-то шлепает мне по лицу, я чувствую, как падаю наземь. Тут же вскакиваю, но ощущение такое, будто это и не я вскочил.

ДОДА. Лаци ударил Шимона.

ЛАЦИ. Шимон упал, вскочил, но я уже набросился на него. Хочу оторвать ему голову, выдавить глаза, содрать эту мерзкую ухмылку вместе с лицом. Разодрать, порвать на мелкие кусочки, только чтобы не мог больше никогда говорить, двигаться, существовать!

ШИМОН. Сначала больно, потом нет. Сворачиваюсь в клубок, как гусеница, и жду, когда он устанет.

ЛАЦИ. Рука натыкается на что-то твердое. Чувствую, как будто в кулаке укололо, слышу треск и только потом начинает болеть рука.

ШИМОН. Что-то трещит, в голове изнутри будто вспыхивают искры, все становится белым.

ЛАЦИ. Я останавливаюсь, тяжело дыша.

ДОДА. Грязный, весь в крови Лаци стоит над лежащим без движения Шимоном.

ШИМОН. Я не двигаюсь.

ДОДА. Смотрит на меня.

ЛАЦИ. И что теперь?

ДОДА. Я остаюсь.

Четыре: Рождество всей семьей

ЛАЦИ. Она, конечно, не осталась. Через год Дода поступила в университет и уехала в Будапешт. С той поры она стала приезжать домой только на семейные праздники.

В центр стола устанавливают елку и начинают ее украшать.

ЛАЦИ. Она уехала, а я остался. В девяносто девятом – когда мне исполнилось восемнадцать – был момент, чувство, что лучше бы в университет поступить, но тут случилось солнечное затмение и БИЗНЕС С СОЛНЕЧНЫМИ ОЧКАМИ! Тогда-то я окончательно убедился, что рожден заниматься бизнесом. За неделю до затмения я вырезал несколько сотен цветных пластмассовых кружочков и попросил Доду сделать для них оправы. Она же этому учится, в конце концов! Потом приклеил маленькие цветные кружочки к оправам, и мы с парнями отправились в окрестности Дебрецена. Зависли там, а я начал эти штуки продавать. Все продал, до последней оправы. На вырученные деньги купил мотик, о котором столько лет мечтал.

Заканчивают украшать елку, встают вокруг нее.

Приди, приди, Рождество,

Приди, приди, Рождество,

Приди, приди, Рождество,

С чистым сердцем ждем-встречаем.

Сядем кругом у стола,

Взглянем друг на друга,

Нас в рождественскую ночь

Не пугает вьюга.

Фестер хочет водрузить на елку верхушку.

ШИМОН. Это папа сделает.

ЛАЦИ. Ага, можем подождать.

ШИМОН. К восьми будет дома.

ЛАЦИ. К восьми утра.

МАМА. Хотя бы в рождественский вечер можно друг друга не подзуживать, ради бога!

Мама выходит

ЛАЦИ. Мама старела на глазах, а папа продолжал искать работу. Прежний энтузиазм посещал его теперь только в дни семейных праздников: он постоянно усаживал всех за стол – святое место, как он повторял, держит семью вместе, – хотя мы давно перестали быть семьей. Может, никогда ею и не были. Потом он вдруг перестал садиться с нами за свой священный стол. Нашел работу в такси, теперь ему всегда приходилось работать в праздники, ведь в такие дни люди больше всего на такси ездят.

ФЕСТЕР. Поверить не могу – последнее Рождество тысячелетия!

ЛАЦИ. Знаешь, как часто такое бывает? Раз в тысячу лет!

ШИМОН. И не говори.

ЛАЦИ. Знаете, сколько миллиардов миллиардов умерло за последнюю тысячу лет? Последним слова КАНУН НОВОГО ТЫСЯЧЕЛЕТИЯ мог произнести Святой Иштван[9]! А потом добавил: «В наступающем тысячелетии я стану самым первым королем!» А я скажу так: я стану в наступающем тысячелетии самым первым миллиардером!

ШИМОН. Еще и первым бомжом, по-моему, если будешь продолжать в том же духе.

Лаци направляется к Шимону, входит мама с тарелками.

МАМА. Помогите разложить. Дода?

ШИМОН. Позвонит. Как всегда.

ЛАЦИ. Говори, братец, что хочешь, а все равно будет как я сказал. И кстати, новое тысячелетие наступит только в будущем году, значит, у меня еще год есть, разве