Новая венгерская драматургия - Коллектив авторов

ДОДА. Заметила, что я ее жалею – какая она уродливая и старая, думаю я.

МАМА. Она никогда не простит мне этот день, эту больницу и то, что я всему была свидетельницей.

ДОДА. Но она и правда старая. Глаза у нее старые и зубы, даже кожа между грудей старая.

МАМА. Буду лучше смотреть в окно, чтобы не заметила.

ДОДА. Буду лучше смотреть в окно, чтобы не заметила.

МАМА. Мы едем на автобусе домой из больницы, но я не в состоянии следить за тем, что видно за окном.

ДОДА. Я смотрю на поля через грязное автобусное окно и думаю, сдержит ли она свое обещание.

МАМА. Постоянно думаю, поспал ли сынок, поел ли, хорошо ли ему.

ДОДА. Если кто-нибудь когда-нибудь узнает, я умру.

МАМА. Скажем, что ты отравилась, хорошо?

ДОДА. У меня все болит, чувствую себя пустой, но все-таки довольной. Все позади. Я жива. Никто не узнает.

Поминки по свинье.

ДОДА. Придя в себя, я вижу, как свинья висит с раздвинутыми в форме буквы V ногами, похоже на циркуль, все вокруг смеются: испуг, вид крови, цыган-то пахать не привык, приговаривают. Только мама молчит, и я благодарна ей за это.

ТОМИ. А теперь будем рассекать!

ДОДА. Свинья висит на козлах, у папы нож: он вонзает его обеими руками в шею туши, наваливается всем телом и тянет вниз.

ФЕСТЕР. Кожа разъезжается с таким звуком, будто одежда рвется.

ЛАЦИ. Когда мы заканчиваем, плечо у меня ноет, я весь в крови, но испытываю неземной восторг. Получилось, мы это сделали, мы победили!

ЛАЦИ. Мы разбираем мясо на куски, потом папа и Томи относят их в погреб.

ФЕСТЕР. После того как папа с Томи спускаются в погреб, я начинаю думать о свинье: сначала было живое существо, а потом, когда все внутренности из нее вынули, она превратилось в чистое, розовое мясо. Если у человека все вынуть из живота, можно ли по-прежнему воспринимать его как человека или он тоже станет мясом и больше ничем? Поворачиваюсь к Доде, чтобы спросить, почему она ведет себя так странно. Сестра отталкивает меня, обзывает дурой и, бледнея, хватается рукой за живот.

ДОДА. С меня хватит, пойду в дом.

МАМА. Никуда вы не пойдете! Лаци, помоги мне вытащить мясорубку – кишки набивать! Дода, вы с Фестер начинайте мыть кишки!

ДОДА. Но мама!

МАМА. Я сказала, БЕГОМ!

ФЕСТЕР. Мамин голос прозвучал так резко – даже у соседей было слышно.

ДОДА. Я только на минутку хотела зайти! Ты же к своему драгоценному Йошке заходила, а он только и делает, что зависает там целый день и в телик гребаный пялится!

ЛАЦИ. А вот это не надо было.

ДОДА. По маминому лицу вижу, что не надо было этого говорить.

ФЕСТЕР. Мама бледнеет, поджимает губы, отчего рот вытягивается в ниточку, подходит к Доде.

ДОДА. Бьет меня.

ФЕСТЕР. Господи!

МАМА. Ты, малолетняя…

ФЕСТЕР. Голос у мамы, точно ветер.

ЛАЦИ…шлюшка?

ДОДА. В животе у меня пустота – ее словно затолкали туда.

ЛАЦИ. Мама хватает Доду за руку и притягивает к себе.

МАМА. Меня не интересует, кто и когда тебе брюхо набил! И сколько раз ты будешь выскабливаться, когда, по своему обыкновению, в очередной раз на весь мир наплюешь, но если ты еще раз, один-единственный раз скажешь что-нибудь дурное про моего больного сына, то от меня больше ни слова не услышишь, поняла?!

ФЕСТЕР. Господи! И еще раз: Господи!

ДОДА. Я бледнею.

ФЕСТЕР. Меня бросило в дрожь – но не от прозвучавшей угрозы, от того, что мама сказала до этого.

ЛАЦИ. Вся сцена кажется мне довольно театральной, хотя история с абортом меня несколько поразила. После случившегося мама поворачивается на сто восемьдесят градусов и уходит в дом.

ФЕСТЕР. Мама идет в дом, но в дверях останавливается.

МАМА. Плевать я хотела на все на это, ясно? Мне только одно нужно, чтобы сын мой поправился. Больше меня ничто не интересует, понимаете? Можете вы это понять своими жалкими мозгишками?!

Мама выходит. Дода начинает плакать.

ФЕСТЕР. Когда мама ушла, Дода заплакала, а я почувствовала: время пришло, больше откладывать нельзя. Подойду сейчас к Доде и спрошу, готова ли она вступить в группу «Дочери Иова».

Пауза.

ФЕСТЕР. Дода не отвечает. Надо набраться терпения. Дочери Иова. Да придут все страждущие. Лаци подхватывает меня под руку и тащит.

ЛАЦИ. Дочери Иова? И сколько в группе человек?

ФЕСТЕР. Один.

Дода начинает истерически хохотать.

ФЕСТЕР. И тут я поняла: я не Доду должна спасти, а весь мир. Сразу хочется отправиться в путь! В экспедицию на Северный полюс, протестовать против забоя тюленей на берегах Гренландии, приковать себя к подножию айсберга в бушующем море, отправиться куда угодно, туда, где я могу умереть во имя Земли, во имя людей, во имя добра! Но в итоге я плетусь обратно в дом, поскольку денег у меня ни на что нет.

Фестер выходит. Остаются Лаци и Дода. Дода обнимает Лаци.

ЛАЦИ. Она меня обнимает.

ДОДА. Выделим себе квартиру, как отдельная семья – брат и сестра, будем сами себя содержать, идет?

ЛАЦИ. И что я на это должен ответить? Мне шестнадцать, ей семнадцать, я не работать хочу, а мир менять.

ДОДА. Я буду готовить, стирать все, что нужно, только давай отсюда съедем, а?

ЛАЦИ. Если мы сейчас переедем и я начну работать, то превращусь в Томи.

ДОДА. Я прижимаю его к себе еще крепче.

ЛАЦИ. Слушай. Я стану богатым. Миллиардером. Зуб даю.

ДОДА. Знаю.

ЛАЦИ. Буду предпринимателем, ведь будущее за предпринимателями.

ДОДА. Знаю.

ЛАЦИ. Но для этого мне сейчас надо остаться дома, понимаешь?

ДОДА. Но до каких пор?

ЛАЦИ. Сколько потребуется. А тебе нужно иногда закрывать глаза.

ДОДА. Но почему?

ЛАЦИ. Потому что ты хочешь многого добиться. Или не хочешь?

ДОДА. Хочу.

ЛАЦИ. Или ты не хочешь стать художницей?

ДОДА. Хочу.

ЛАЦИ. Тогда надо обеспечить себе возможность развиваться. Или ты хочешь стать как Томи?

ДОДА. Ни за что!

ЛАЦИ. Видишь. Потому-то и надо иногда закрывать глаза, чтобы потом больше никогда не надо было это делать, понимаешь?

Входит Шимон.

ЛАЦИ. Всего год, а там и университет, всего год – и уедем отсюда! До тех пор я придумаю, чем заняться, найду денег, начну свой бизнес! Но не как папа. И если получится, а