Новая венгерская драматургия - Коллектив авторов
ТОМИ. За здоровье!
МАМА. За здоровье!
ФЕСТЕР. За здоровье!
ЛАЦИ. За здоровье!
ДОДА. Томи стал приходить домой. Нашел работу в автосервисе, помирился с папой и теперь думает, будто он крутой до невозможности.
ТОМИ. Я сбегаю в погреб за ножом. А вы пока убедите свинью, что ничего страшного не будет!
ДОДА. Все смеются, кроме меня. Я смотрю на несчастную свинью, привязанную к дереву, и думаю: сейчас они тебя с хохотом убьют и вспорют живот.
Металлический звук точила. Входит Шимон.
ШИМОН. Что делаешь?
ТОМИ. Точу.
ШИМОН. Что точишь?
ТОМИ. Нож точу.
ШИМОН. Зачем?
ТОМИ. Чтобы кожу проткнул.
ШИМОН. Папе?
ТОМИ. Что?
ШИМОН. Если ты пришел, чтобы уничтожить Добро, лучше тебе уйти.
ТОМИ. А если не уйду?
ШИМОН. Тогда я подойду к бетонной стенке и буду биться об нее головой, пока все тут не будет в крови.
ТОМИ. Как может ребенок быть такой сволочью?
ШИМОН. Тысяча девятьсот девяносто семь минус тысяча девятьсот восемьдесят семь равно десять. А теперь пойдем и проткнем кожу.
ТОМИ. Кому?
ШИМОН. Свинье, конечно, дурак, что ли.
ДОДА. Прошло два года – напрасно Томи тогда ушел, напрасно папа все повторял, мол, теперь все будет хорошо, – ничего не изменилось. Йоша принимал кучу лекарств, папа придумывал все новые затеи, снова и снова повторял, что будущее принадлежит нам, – все напрасно.
ФЕСТЕР. По Доде видно, что ей жалко свинью.
ДОДА. Потихоньку из дома исчез телевизор, потом мебель, полсада – все превратилось в еду.
ФЕСТЕР. Мне тоже жалко. Томи сказал, чтобы накануне вечером ей уже не давали есть, чтобы какашек в кишках не было. Бедное животное – мало того что убьют, еще и голодом перед этим морят.
ДОДА. Папа весь вечер говорил. Говорил о новой жизни, об изобилии, но главным образом о свиных поминках, которые собой все это воплощали. «И это станет еще одним событием в чреде наших ежегодных семейных праздников!» Как будто восьми дней рождения, именин, Рождества и Нового года было мало, как будто и так уже меня все эти праздники не достали!
ФЕСТЕР. Я только собираюсь предложить Доде создать группу за гуманный забой свиней, как из погреба вылезает Томи.
Входят Томи и Шимон.
ТОМИ. Итак! Забой свиньи проходит в четыре этапа! Раз: чистим! Два: режем! Три: обрабатываем! Четыре: набиваем! Но! Первым делом: забиваем!
ШИМОН. Я!
ТОМИ. Ты за хвост будешь держать.
ШИМОН. Почему?
ТОМИ. Потому что это мужское: держать свинью.
ФЕСТЕР. А девочки?
ТОМИ. Они варят, набивают колбасу, моют кишки.
ЛАЦИ. Говно снимают.
ДОДА. Хватит!
ФЕСТЕР. Предлагаю все делать вместе – одной командой. Чтобы сплоченно.
ЛАЦИ. А мы?
ТОМИ. Мы обрабатываем. Опаливаем, чистим, режем. Но! Первым делом забиваем!
МАМА. Нож.
ФЕСТЕР. Папа стоит с ножом рядом со свиной мордой.
ЛАЦИ. Мне досталась задница.
ШИМОН. Мне хвост.
ТОМИ. Я зажимаю голову свиньи между ног.
ДОДА. Свинья брыкается, хрюкает, щетина у нее грязная.
ЛАЦИ. Я представляю, как она вырывается, бьет меня ногами в грудь, я отлетаю на десять метров и стукаюсь о распорку рядом с котлом.
ДОДА. Я делаю вид, будто держу, но даже не дотрагиваюсь до свиньи.
ТОМИ. Папа наваливается с ножом.
ФЕСТЕР. Ужас, как визжит поросенок – прямо как младенец!
ЛАЦИ. Чувствую, как свинья содрогается, потом оседает.
ТОМИ. И падает прямо у меня между ног.
МАМА. Нож. С ножа капает кровь.
ТОМИ. Я смотрю на отца, он на меня, потом глубоко выдыхает и улыбается.
ШИМОН. Мама хватает меня за руку.
МАМА. Я беру Шимона за руку, и мы идем в дом, к Йоше.
ДОДА. Когда папа убил свинью, мама ушла в дом. Конечно, если бы ушел я или Лаци, папа бы наверняка запер нас на неделю, или есть бы не давали, или денег на проездной, пришлось бы по утрам пешком в школу ходить.
ЛАЦИ. Классно было щетину палить! Мы ее такой газовой горелкой жгли! Воняло жуть, но круто было смотреть, как она сворачивается, чернеет и наконец исчезает! И тогда я подумал: надо нам устроить мини-бойню! Только для тех, кто у нас на улице живет. Мы бы выращивали свиней, забивали их и продавали. Такое государство в государстве: МЯСНОЙ ГОРОДОК!
ДОДА. Вскоре свинья уже лежала голая, точно гигантская морщинистая кукла.
ФЕСТЕР. Не нравится мне, что Дода так странно себя ведет последнее время. Но недолго ей осталось. Пойду к ней и прямо в глаза скажу всю правду: я тебе нужна. Красивые девушки всегда ходят парой с какой-нибудь толстухой или уродиной, так мир устроен. Некрасивая следит, чтобы с красивой ничего плохого не случилось.
Садится на стул, раздвигая ноги как циркуль.
ДОДА. Все как во сне. Я сижу на стуле, раздвинув ноги как ножки циркуля. Хочу свести ноги, не получается. Хочу сдвинуться с места и не могу. Потом вдруг начинает болеть там, внизу. Что со мной происходит? Между ног болит все сильнее, ощущение такое, будто внутри переворачивается ржавая цепь. Одно звено повернулось – уже легче, потом второе, и я снова напрягаюсь.
Мама и Дода едут в автобусе.
ДОДА. Началось с того, что меня стало часто мутить. Я бледнела, меня тошнило и не хотелось жить.
МАМА. Поди сюда. Завтра в школу не пойдешь – утром поедем в больницу.
ДОДА. Мне шестнадцать лет, и я еду с мамой в автобусе.
МАМА. Мы с дочерью едем в автобусе. Поглядывая в окно, я все время думаю о сыне.
ДОДА. Я делаю вид, будто смотрю в окно, а сама тем временем гляжу на мамино отражение в стекле.
МАМА. Я думаю про обед, про Йошу – поел ли он как следует.
ДОДА. Она меня презирает, терпеть не может, знаю.
МАМА. Я поручила Фестер покормить брата и теперь боюсь, что она наверняка передержала обед на плите, пока разогревала.
ДОДА. Я смотрю на мамино лицо и думаю, как она постарела.
МАМА. Йоша не любит, когда слишком горячо.
ДОДА. Смотрю на мамино лицо и думаю, что она меня ревнует.
МАМА. Йоша любит, чтобы чуть теплое.
ДОДА. Смотрю на мамино лицо в автобусном окне и думаю, какая я молодая и красивая, вся жизнь передо мной, и тут вдруг начинаю ее жалеть. Хочу притянуть маму к себе и обнять.
МАМА. Чувствую, что Дода вдруг дернулась.
ДОДА. Мама смотрит на меня, и от ее взгляда я непроизвольно дергаю головой.
МАМА.
