Новая венгерская драматургия - Коллектив авторов
ИВАН. (Встает со стула.) Я?
МИХАЙ. Ты.
ИВАН. А ну-ка повтори.
МИХАЙ. Ты.
ИВАН. Нет, то, что ты до этого сказал… Хочу услышать, как меня в собственном доме называют говняным вором!
МИХАЙ. Это не твой дом. И ты – говняный ворюга.
Иван бросается на него. Дерутся.
ИВАН. (Продолжая драться.) Почему это я говняный ворюга? Может, я стянул у тебя парочку конвертов, пока тебя не было дома?
МИХАЙ. Нет. Зато ты взял у меня из сумки склянку с морфием.
Расходятся.
ИВАН. Не брал я у тебя никакого морфия из сумки, да и вообще… это же пять лет назад было.
МИХАЙ. А, ну тогда не считается! Может, и закон такой есть: через пять лет все кражи называть рождественскими подарками?
ИВАН. Я же тебе сказал, это отец взял.
МИХАЙ. Ага, вали все на него.
ИВАН. Ну хорошо, я взял! Но это он меня попросил. Он его кошке хотел дать.
МИХАЙ. Ну конечно! Ты стащил у меня из сумки морфий, чтобы твой отец дал его кошке!
ИВАН. Он и дал.
МИХАЙ. Погоди, то есть вы действительно такие дебилы, что украли у меня морфий из-за кошки?
ИВАН. Она мяукала.
МИХАЙ. А что ей надо было делать, чирикать? Они, знаешь ли, всегда мяукают.
ИВАН. Да. Но эта перебарщивала. Отец из-за нее заснуть не мог.
МИХАЙ. А что же он ее не утопил?
ИВАН. Потому что мама была в нее просто влюблена. И отец хотел, чтобы она подумала, что кошка умерла от старости.
МИХАЙ. Как шестимесячный котенок мог умереть от старости?
ИВАН. Ну, отец подумал, что может. Он же не знал, что мама после этого повесится.
МИХАЙ. Мама… что?!
Пауза.
МИХАЙ. То есть ты хочешь сказать, что твоя мать повесилась, потому что умерла ее кошка?
ИВАН. Она была очень чувствительной.
Михай плюхается на стул, хватает стопку Ивана, пьет.
МИХАЙ. Ну, вы просто тупейшие из всех кретинских дебилов, с которыми я когда-либо встречался.
Пауза.
Илонка выходит из комнаты отца.
ИЛОНКА. Он заснул.
МИХАЙ. Хорошо. Тогда я расскажу вам, зачем пришел.
Иван садится на стул, Илонка – на диван.
Пауза.
МИХАЙ. Я забрал конверт, потому что не хотел, чтобы ты его открывал, пока я с вами не поговорю. Ты все равно не поймешь, о чем здесь речь.
ИВАН. Я что, читать не умею?
МИХАЙ. (Откашливается.) Можно налить?
ИВАН. Наливай, не жалей, не твое же.
Михай наливает себе и Ивану.
МИХАЙ. (Глядя на стопку.) Дело в том, что… Я скоро отсюда уеду.
ИВАН и ИЛОНКА. (хором) Что?!
МИХАЙ. Я уже все решил.
ИВАН. И куда же ты поедешь, придурок эдакий?
МИХАЙ. Отсюда.
ИВАН. Но куда?
МИХАЙ. В город, а там посмотрим. Перееду туда, где меня будут ценить… и… любить.
ИВАН. Прямо сердце разрывается.
ИЛОНКА. Но, господин доктор, вы же знаете, что вас здесь ценят… и я думаю, даже немножко любят.
МИХАЙ. Ценят, говоришь?
ИЛОНКА. А то как же!
МИХАЙ. С чего ты взяла? Может, кто-нибудь приходит меня поблагодарить, что я спас его несчастную жизнь? Держи карман шире! Все воспринимают как должное, что я день и ночь в их распоряжении, бегаю, прививки делаю, реанимирую, роды принимаю, если нужно… Даже ампутацию один раз делал. И где благодарность? Да срать им на это с высокой сосны. Никому до меня дела нет, они даже не знают, что я за человек. Только и заговорят со мной, когда помирают. Да и то чтобы сообщить, что выпустят мне кишки, если я их не спасу.
ИВАН. Ну так это… Ты же врач, это твоя работа, разве нет?
МИХАЙ. Спасибо, Иван. Спасибо за сочувствие и понимание. Вот об этом я и говорю. Здесь я никому не нужен.
ИЛОНКА. Как не нужен? Как же мы без врача?
МИХАЙ. Я не единственный в мире врач, приедет кто-нибудь другой.
ИЛОНКА. Но ведь не такой, как вы.
МИХАЙ. Уж точно не хуже.
ИВАН. Да уж, это точно.
ИЛОНКА. Люди не обрадуются, что вы уезжаете.
МИХАЙ. Не обрадуются, потому что не заметят. Они для этого слишком пьяны. А если бы заметили, еще и праздник бы устроили. Я, Илонка, иллюзий не питаю. Никто и не вспомнит, что я когда-то существовал.
ИЛОНКА. Неправда.
МИХАЙ. Еще какая правда.
Пауза.
ИЛОНКА. И семью с собой потащите? Они ведь здесь всю жизнь прожили, в отличие от вас.
МИХАЙ. А вот это уже мое личное дело.
Пауза.
ИЛОНКА. (Задумывается, неожиданно вспоминает.) И мужской церковный хор тоже бросите?
МИХАЙ. Мужской хор?
ИЛОНКА. В следующем году они могли бы поехать на конкурс и что-нибудь выиграть. Тогда люди увидели бы, как много вы, господин доктор, для них сделали.
МИХАЙ. Да наш хор и дохлым воронам бы проиграл. Нет, все это не для меня. Вся эта ваша гребаная деревня.
ИВАН. Гребаный поселок.
МИХАЙ. Гребаный поселок.
ИЛОНКА. Но вы же знаете, доктор, как мы благодарны вам за все, что вы для нас делаете.
МИХАЙ. Да уж, вижу я, как вы мне благодарны.
ИЛОНКА. Зачем вы так?
МИХАЙ. У меня прямо бензопила в горле поворачивается от вашей благодарности.
ИВАН. Не сердись, это все оттого, что я думал, что ты поганый бесчувственный урод, который и дальше собирается помогать моему отцу. Но с тех пор ты доказал, что в тебе есть сочувствие, так что слово «бесчувственный» я беру назад.
МИХАЙ. Как мило с твоей стороны. (Допивает палинку.) Знаете… в последнее время я постоянно размышляю о своих решениях. (В задумчивости.) Когда Арпи Шимон свалился с крыши, я был там через две минуты и обколол его обезболивающим. А вот скорая приехала значительно позже, они где-то застряли и добрались только через два часа. Когда они наконец приехали, Арпи уже умер. Он все равно умер бы от травм, но причиной стали не они. А то, что я вколол ему слишком большую дозу. Я знал, что у него слабое сердце, и все равно накачал его лекарствами. Как врач я совершил ошибку, но зато спас его от многочасовых страданий. (Снова наливает.) Когда Йоцо Тёрёк замерз, я без раздумий принялся за лечение и спас его. И помните, что он сделал через неделю? Задушил свою жену. Я ведь знал, что это психованный
