Император Пограничья 17 - Евгений И. Астахов
Крамской был упорным тружеником с неплохим потенциалом. Он достиг ранга Архимагистра за счёт кропотливого накопления Эссенции, и какой-никакой решимости рискнуть жизнью, прорвавшись на следующий ранг. Однако его заклинания оставались тусклыми, негибкими, требующими полной концентрации. Даже накачанный стимуляторами Гильдии, он расходовал энергию расточительно, как дырявое ведро.
Соколовский был другим. Я чувствовал это по плотности его ауры, по яркости его магического ядра. Его потенциал был чертовски высок — энергия текла сквозь него свободно, без малейших потерь. Каждое его заклинание будет бить с максимальной эффективностью.
Именно поэтому я побеждал врагов формально выше меня рангом — мой потенциал и накопленный боевой опыт компенсировали разницу в накопленной Эссенции. Но сейчас передо мной стоял противник, который превосходил меня и по рангу, и не уступал по потенциалу.
Что касается самого его дара… Биомант. Я распознал его природу по тому, как он восстановился. Не исцеление в традиционном понимании — перестройка. Его тело адаптировалось к холоду за считаные секунды, изменившись на клеточном уровне.
Редкий и опасный дар. В моё время биомантов было немного, но каждый из них представлял серьёзную угрозу. Соматоманты, метаморфы, эйдоломанты — все эти школы магии так или иначе влияли на тело, но имели ключевое ограничение: они работали только с собственной плотью. Соматомант, как Дмитрий Ермаков, усиливал свои параметры: силу, скорость, выносливость. Метаморф, как Матвей Крестовский, превращался в иное существо, наделявшее его желаемыми свойствами. Эйдоломант призывал духов-покровителей, которые наделяли его соответствующими качествами зверей.
Биомант же мог менять не только своё тело, но и чужое. Мог восстановить изорванного на куски человека, как самый искусный целитель, или усилить процессы разложения в сотни раз, заставив человека гнить изнутри, распадаясь на лоскуты мяса. Мог остановить сердце прикосновением, разорвать сосуды, превратить кости в студень.
Но у этой силы были ограничения. Первое — активное магическое ядро создавало вокруг тела каждого мага защитную ауру. Биомант не мог напрямую воздействовать на чужую плоть, пока эта аура не пробита. Чем выше ранг жертвы — тем мощнее щит. Так же, как криомант не мог заморозить кровь в венах мага, а пиромант — воспламенить бедолагу изнутри.
Второе — живой организм инстинктивно сопротивлялся чужому контролю. Чем сильнее воля и боевой дух — тем сложнее воздействие. Сломленный, напуганный, лишённый сознания — уязвим. Воин в боевом трансе — почти неприступен.
Моя Императорская воля делала меня особенно устойчивым к подобным атакам. Долгая жизнь в походах и военных компаниях закалили мой разум до состояния несокрушимой стали.
Словно в подтверждение моих мыслей я ощутил… прикосновение. Что-то холодное и скользкое коснулось моего тела изнутри, словно невидимые пальцы попытались проникнуть под кожу. Неприятное чувство, похожее на то, как если бы змея заползла под одежду.
Соколовский нахмурился, и его улыбка чуть поблекла.
— Любопытно, — произнёс он задумчиво. — Вы словно каменная стена. Обычно даже Магистры хоть немного поддаются воздействию, но вы… — он покачал головой с видом учёного, столкнувшегося с интересным феноменом. — Впечатляющая сила воли, князь. Или что-то большее?
— Продолжайте пробовать, — я пожал плечами. — У вас получается примерно так же хорошо, как у вашей охраны внизу.
Собеседник не ответил на колкость — лишь чуть сузил глаза.
— Вы не побежали со своими людьми, — добавил я ровным голосом.
Виссарион чуть приподнял бровь:
— Зачем? Они выполнят свою роль — отвлекут ваших спутников. А я… — он сделал паузу, словно подбирая слова, — давно не встречал противника, достойного личного внимания. Вы меня заинтриговали, князь. Металломант с волей, способной отразить моё воздействие. Владелец артефакта Рюрика. Человек, который за полтора года прошёл путь от безвестного воеводы до правителя княжества.
Он говорил спокойно, почти дружелюбно, но я не обманывался. Передо мной стоял хищник, который решил поиграть с добычей перед тем, как нанести смертельный удар.
И я отчётливо понимал: я могу здесь погибнуть. Эта мысль была холодной и ясной, лишённой паники. Архимагистр третьей ступени против Магистра второй — разница в силе колоссальная. Крамской не вызывал у меня ощущения настолько мощной угрозы.
Если я проиграю, дети погибнут. Гильдия выполнит свою угрозу. Ярослава, Василиса, Сигурд, мои гвардейцы — все они окажутся в ловушке, в здании, полном врагов, без командира. Всё, что я строил в этом мире, рухнет.
Значит, я не имею права проиграть.
Мысленным усилием потянулся к металлу в стенах здания. Современные конструкции были пронизаны арматурой — толстыми стальными прутьями, укрепляющими бетон. Я чувствовал каждый из них, ощущал их форму, их внутреннюю структуру, их готовность повиноваться.
Стены взорвались одновременно с шести сторон. Стальные копья — импровизированные, грубые, но смертоносно острые — выстрелили в Соколовского со всех направлений. Атака была рассчитана на то, чтобы пронзить его в полудюжине мест одновременно, не оставляя времени на адаптацию.
Верховный целитель двинулся.
Это было неправильное движение. Не человеческое. Его позвоночник изогнулся под углом, который сломал бы хребет любому смертному, — змеиная гибкость, невозможная для существа с костным скелетом. Плечевой сустав вывернулся назад, пропуская мимо стальной прут, который должен был пробить руку. Колено согнулось в обратную сторону, и ещё одно копьё просвистело мимо.
Биомантия переписала ограничения его тела. Он больше не был скован анатомией, которую природа дала человеку. Его кости, суставы, связки — всё это стало податливым материалом, который менял форму по его желанию.
Но даже он не мог уклониться от всего.
Два копья нашли цель. Первое вошло в корпус, пробив рёбра и выйдя со спины. Второе пронзило бедро насквозь, застряв в кости. Соколовский поморщился, первое проявление дискомфорта, которое я увидел на его лице, но не остановился. Его тело продолжало движение, словно стальные пруты в нём были не более чем занозами.
Я не дал ему времени адаптироваться. Сконцентрировавшись на стали внутри его тела, влил в неё энергию. Кипящее прикосновение.
Металл раскалился добела за долю секунды.
Смрад палёной плоти заполнил комнату — тошнотворный, сладковатый запах горящего мяса и жира. Соколовский дёрнулся, и я увидел, как кожа вокруг ран почернела, как мышцы начали обугливаться от жара раскалённой стали.
Но он не закричал. Даже не застонал.
На моих глазах его тело начало выталкивать инородные объекты. Мышцы сокращались волнами, проталкивая раскалённый металл наружу, словно организм избавлялся от заноз. Обожжённая плоть регенерировала с пугающей скоростью — свежая розовая кожа нарастала поверх обугленных тканей, затем уплотнялась, темнела, становилась роговой и плотной, как хитиновый панцирь.
— Теперь металл, — констатировал Соколовский, выдёргивая обломок копья. Крови почти не было — сосуды были пережаты, рана уже закрылась бугристым рубцом. —
