Император Пограничья 17 - Евгений И. Астахов
— Вы видите лишь верхушку айсберга, — Соколовский вздохнул, словно объяснял очевидное непонятливому ученику. — Маленький кусочек картины и делаете выводы обо всём полотне. Это… печально.
Он отошёл к окну и посмотрел на город внизу. Его силуэт на фоне панорамы Москвы казался почти величественным.
— Скажите, князь, вы когда-нибудь задумывались, почему Гильдия существует уже полвека? Почему нас не уничтожили? Почему те же князья, что публично проклинают нас, тайно финансируют наши исследования?
— Потому что вы умеете прятаться. Подкупать. Шантажировать.
— Это инструменты, — кивнул он, — но не причина. Мы умеем лечить то, что не лечит больше никто. Последствия магического истощения и передозировки Эссенцией. Отравления некротической энергией. Последствия контакта с опасными Чернотравами. Когда любимая дочь князя умирает от проклятого артефакта, а придворные лекари разводят руками — к кому он обращается?.. К тому же мы создаём то, чего не создаст больше никто. Эликсиры, усиливающие магов. Новые методы лечения полученных от магии ран. Способы продлить жизнь умирающим от неизлечимых болезней. Когда наследник княжества лежит на смертном одре, а все молитвы бессильны — к кому обращаются?..
Соколовский выдержал паузу и повернулся ко мне, и в его глазах больше не было иронии. Только холодная убеждённость фанатика.
— Но это не главное… Настоящая причина глубже. Вы сражались с Бездушными, князь. Видели, на что они способны. Видели Жнецов, этих порождений ночного кошмара. А теперь представьте: следующий Гон будет сильнее. И следующий за ним — ещё сильнее. Каждые двадцать лет волна становится мощнее. Каждые двадцать лет мы теряем всё больше земель, всё больше людей, а правители игнорируют эту смертельную угрозу, поскольку она позволяет добывать Эссенцию и Реликты.
Он сделал шаг ко мне.
— Через сто лет — возможно, раньше — Содружество падёт. Мы проигрываем войну на истощение. Медленно, неуклонно, неизбежно.
— И вы, конечно, знаете, как это предотвратить, — в моём голосе прозвучал сарказм.
— Да, — ответил он просто, — знаю.
Никакой рисовки. Никакого пафоса. Просто констатация факта.
— Для победы над Бездушными нужны три вещи, — Соколовский загнул палец. — Армия. Не ополчение из крестьян с вилами и не разрозненные дружины князей. Настоящая армия — десятки тысяч бойцов, усиленных Реликтами, способных сражаться с Жнецами на равных.
Второй палец.
— Деньги. Колоссальные средства на исследования, производство зелий и артефактов, содержание этой армии. Больше, чем может собрать любое отдельное княжество.
Третий палец.
— Политическая воля. Содружество должно действовать как единый организм, а не как свора грызущихся псов. Для этого нужны рычаги давления. Много рычагов.
Он опустил руку.
— Гильдия работает над всеми тремя направлениями. Наши исследования создали технологию усиления человеческого тела Реликтами. Наши финансовые операции приносят миллионы рублей ежегодно. Наш компромат позволяет влиять на политику десятка княжеств.
— Ваши «исследования», — я процедил это слово сквозь зубы, — убили сотни невинных людей. Бродяг, должников, сирот. Вы превращали их в подопытных животных.
— Да, — глава Гильдии Целителей не отвёл взгляда, — и каждая смерть — на моей совести. Я не отрицаю этого.
Он сказал это так спокойно, что я, не выдержав, удивлённо вскинул бровь.
— Вы… признаёте?
— Конечно. Я не чудовище, князь. Не упиваюсь страданиями невинных. Каждый погибший подопытный — это человек, чья жизнь оборвалась раньше срока.
В его голосе не было фальши. Он действительно верил в то, что говорил.
— Но я также помню, — продолжил собеседник, — скольких людей погубил последний Гон. Восемнадцать тысяч по всему Содружеству. Три города, стёртых с лица земли. И это был слабый Гон, князь. Слабый.
Он шагнул ближе, и давление его ауры усилилось.
— Когда придёт настоящая волна, счёт пойдёт на сотни тысяч. На миллионы. Вы готовы взять на себя ответственность за эти смерти? Потому что именно это произойдёт, если мы не подготовимся. Если благородные идеалисты вроде вас разрушат всё, что мы построили, во имя абстрактной «справедливости».
— Справедливость не абстрактна, — возразил я. — Дети, которых вы похитили, вполне конкретны. Люди, которых вы замучили в своих лабораториях, были живыми.
— И они умерли, чтобы миллионы других могли жить. Это не оправдание — это арифметика. Холодная, безжалостная арифметика войны.
— Арифметика? — я почувствовал, как внутри закипает гнев. — Вы подкладывали детей под извращенцев, чтобы получить компромат. Какая, к чёрту, арифметика это оправдывает?
— Политическая, — ответил Соколовский без тени смущения. — Компромат на влиятельных людей давал нам рычаги влияния. Рычаги, которые мы использовали, чтобы продвигать нужные нам законы об усилении армии, о финансировании пограничных укреплений, об объединении сил против Бездушных. Каждый извращенец на нашем крючке — это голос в Боярской думе, который можно направить в нужную сторону.
Он позволил себе холодную усмешку.
— Знаете, что бывает, когда наши рычаги не срабатывают? Сабуров и Веретинский. Два упрямых недоумка, которые творили что, им заблагорассудится. Результат вы видели сами — развалившаяся армия, разграбленная казна, княжество на грани коллапса. Вот цена «независимости» от нашего контроля.
— Ценой детских жизней.
— Ценой нескольких сотен пострадавших, — поправил он, — ради спасения миллионов. Да, князь. Именно так. И если вы считаете, что я должен испытывать угрызения совести, то вы ошибаетесь. Я их не испытываю, и делаю то, что необходимо.
Собеседник смотрел на меня с чем-то похожим на сочувствие.
— Вы молоды, — повторил он. — У вас ещё есть роскошь верить в простые ответы. Добро и зло. Чёрное и белое. Но мир устроен сложнее. Иногда, чтобы спасти человечество, приходится совершать поступки, от которых хочется вымыть руки.
— Нет.
Одно слово. Твёрдое, как камень.
— Нет? — Соколовский приподнял бровь.
— Цель не оправдывает средства, — я сделал шаг вперёд, и Фимбулвинтер, на рукоять которого я положил ладонь, засиял холодным светом даже сквозь ножны. — Это ложь, которую рассказывают себе трусы и подлецы, чтобы спать по ночам. Я прожил достаточно долго, чтобы видеть, к чему приводит такая философия. Каждый тиран в истории оправдывал свои преступления «благом народа». Каждый палач верил, что его жертвы умирают ради высшей цели.
— Вы сравниваете меня с тиранами? — в голосе Соколовского прозвучала нотка удивления.
— Спаситель человечества, — хмыкнул я зло. — Знакомая песня. За века этот мир слышал её от десятков правителей. Все они точно знали, как спасти мир, и все были готовы утопить его в крови ради своего видения. Угадайте, сколько из них преуспело?
— Красивые слова, — произнёс он тихо, — но они не остановят Гон. Слова не убьют Жнеца. Слова не спасут ваше драгоценное Содружество, когда волна Бездушных захлестнёт его.
— Мои методы спасут. Без пыток. Без похищений. Без детей на алтаре вашей
