Шеф с системой. Трактир Веверин - Тимофей Афаэль

— Тогда найди, — прохрипел он. — Найди и объясни мне. Потому что я схожу с ума.

— Найду.

Я направился к лестнице. В голове крутились вопросы без ответов. Загадка, которая не укладывалась ни в одну схему.

Что я упускаю?

Просторная кухня располагалась в подвале. Чистая, с тремя печами и длинным разделочным столом.

Я остановился на пороге, оглядывая владения. Медные сковороды на стене, ряды ножей, связки сушёных трав под потолком. Порядок, какого не встретишь в большинстве трактиров. Тот, кто здесь хозяйничает, знает своё дело.

У печи стоял повар. Крупный мужик лет пятидесяти, с седой бородой лопатой и красным от жара лицом. Увидел меня, нахмурился.

— Ты кто такой?

Голос его был хриплый. Хозяйский. Явно привык командовать на своей территории.

— Александр. Повар.

— Повар? — он смерил меня взглядом с головы до ног. — И чего тебе тут надо, повар?

Двое подручных — парень и девушка — замерли у стола, уставившись на меня. Я их проигнорировал.

— Гуся пробовал, — сказал я, проходя к разделочному столу. — Твоя работа?

— Моя. — его голос стал настороженным. — А что?

— Видно. Нарезка чистая, время идеальное, корочка ровная.

Повар чуть расслабился. Похвала от своего — это не то же самое, что похвала от хозяина.

— Тогда зачем соль не положил?

Лицо его окаменело.

— Что?

— Соль. Перец. Чеснок. Травы. — Я загибал пальцы. — Ничего из этого в гусе не было. В осетре тоже и в пироге.

Подручные переглянулись, опустили глаза в пол. Повар стоял неподвижно, только желваки заходили на скулах.

— Не твоё дело, — процедил он наконец.

— Моё. — Я подошёл ближе, остановился в двух шагах. — Хозяин нанял меня разобраться. Почему его кормят опилками.

— Я много лет готовлю! — взорвался повар. — Меня ещё отец хозяина нанимал! Я князьям подавал, воеводам! А ты, сопляк, будешь мне указывать⁈

— Буду.

Он двинулся на меня, сжав кулаки. Я не шевельнулся. Только смотрел на него с лёгкой улыбкой. Видел таких — много лет на одном месте, привык быть царём и богом, а тут какой-то молокосос лезет с вопросами. Обидно, понимаю, но мне плевать.

— Стоять, Ермолай.

Тихий и спокойный голос раздался от двери, и повар замер, будто налетел на стену.

Я обернулся.

На пороге стояла невысокая худощавая женщина в простом тёмном платье без украшений. Жена Мокрицына. Я её помнил ещё по прогону.

— Марфа Петровна, — повар опустил руки, — я только…

— Ступай. — Она кивнула на дверь. — И вы тоже. Все.

Подручные исчезли мгновенно. Ермолай помедлил, бросил на меня злой взгляд и вышел, грузно топая по ступеням.

Интересно. Очень интересно. Здоровый мужик, который только что готов был меня придушить, по одному слову этой тихой женщины превратился в послушного пса. Кто тут на самом деле хозяин?

Мы остались одни.

Женщина закрыла дверь, повернулась ко мне. Глаза у неё были умные, внимательные. Совсем не такие, как у забитой жены богатого дурака. Эта всё видит, всё замечает и делает выводы.

— Вы Александр, — сказала она. — Тот самый повар из трактира.

— Тот самый. А вы, надо полагать, супруга Игната Савельевича?

— Марфа Петровна. — Она чуть склонила голову. — Пойдёмте. Здесь неудобно разговаривать.

Она провела меня в кладовую — тесную комнатку, заставленную бочками и мешками. Пахло мукой, солью и сушёными яблоками. Марфа Петровна прикрыла дверь и повернулась ко мне.

— Вы хотите знать, почему еда безвкусная.

— Хочу.

— Потому что я так велела.

Я моргнул. Потом ещё раз.

Что?

Она стояла передо мной — маленькая, тихая, незаметная — и смотрела спокойно, без тени смущения. Будто только что сказала о погоде, а не призналась в том, что год морила голодом собственного мужа.

— Вы? — переспросил я, когда обрёл дар речи.

— Я. — Марфа Петровна сцепила руки перед собой. — Ермолай выполняет мои указания. Уже год. Никакой соли, специй и жирных соусов.

Я прислонился к бочке с мукой, переваривая услышанное. Вот тебе и загадка. Вот тебе и детектив. Искал врага — нашёл жену. Искал саботаж — нашёл… что?

— Зачем?

Она вздохнула. В этом вздохе было столько усталости, что я почти услышал бессонные ночи и бесконечные тревоги.

— Вы видели моего мужа, Александр. Видели, как он ест?

— Видел.

— Он не знает меры. — Голос её стал глуше. — Если вкусно — ест, пока тарелка не опустеет. Потом просит добавки. Потом ещё. Он не может остановиться.

Я кивнул. Знакомая картина. Пищевая зависимость — только здесь это так не называют. Называют обжорством, грехом чревоугодия, слабостью характера, но суть та же: человек ест не потому что голоден, а потому что не может не есть.

— Я пробовала уговаривать, — продолжала Марфа Петровна. — Просить, умолять, плакать. Без толку. Он обещал есть меньше и через час уже сидел за столом снова. Лекари говорили — опасно, сердце не выдержит. Он их выгонял.

Она замолчала, глядя куда-то сквозь меня. Я увидел эту историю так ясно, будто сам её прожил. Жена, которая любит мужа. Муж, который любит еду. И пропасть между ними, которая растёт с каждым днём.

— И тогда вы решили…

— Сделать еду невкусной. — Она кивнула. — Чтобы он съедал меньше и не хотел добавки. Чтобы вставал из-за стола, не объевшись до одурения.

Господи, — подумал я. — Год. Она год вела эту войну. Одна, тайком, против собственного мужа и думала, что побеждает.

— Не работает, — сказал я мягко.

Марфа Петровна подняла на меня глаза.

— Что?

— Не работает. Вы думаете, он стал есть меньше?

— Дома — да. Он почти не притрагивается к ужину, говорит — невкусно…

— А потом идёт в трактир.

Она замолчала. Лицо её застыло.

— Ваш муж сегодня был у меня, — продолжал я. — Знаете, что он заказал? Конечно знаете, и всё это съел до последней крошки. Потому что дома его ждала пресная каша.

Марфа Петровна прижала ладонь ко рту.

— Запретный плод сладок. Дома вы кормите его соломой — он терпит, а потом срывается. Бежит туда, где вкусно, и наедается вдвое против обычного. Вы не уменьшили его порции, Марфа Петровна. Вы их удвоили.

— Нет… — прошептала она. — Я хотела как лучше…

— Знаю.

Она стояла передо мной, измученная женщина, которая год вела тайную войну и только что узнала, что проиграла её с самого начала. Плечи её затряслись, в глазах блеснули слёзы.

— Тогда что делать? — выдавила она. — Смотреть, как он убивает себя? Я не могу, Александр. Двадцать лет вместе. Я не могу его потерять.

Двадцать лет она терпела его обжорство, храп, одышку. Смотрела, как он медленно наедает себе могилу. И всё равно любит.

— Есть другой путь, — сказал я. — Вкусно и полезно одновременно. Еда,