Шеф с системой. Трактир Веверин - Тимофей Афаэль
— Да, — судья кивнул, — у крыльца.
— Едем. Посмотрим чем вас кормят.
Я двинулся к выходу. Мокрицын засеменил следом, на ходу поправляя измятый кафтан.
— Саша, подожди!
Голос Кирилла догнал меня у самой двери. Я остановился, обернулся. Он стоял посреди коридора, всё ещё сжимая бумагу, и смотрел на меня странным взглядом. Радость в его глазах мешалась с тревогой.
— Я слышал, — сказал он тихо. — Про Белозёрова. Что он… что теперь…
— Знаю.
— Может, не стоило? — Кирилл облизнул губы. — Может, лучше было бы по-тихому, постепенно…
— Поздно думать. — Я пожал плечами. — Дело сделано, а с остальным разберемся.
— Но он же…
— Кирилл. — Я посмотрел ему в глаза. — Бумагу убирай. Работай. За залом следи. Остальное — моя забота.
Он помолчал секунду. Потом кивнул, медленно, неуверенно.
— Хорошо. Только… береги себя, ладно?
— Постараюсь.
Я толкнул дверь и вышел в зал. Гости обедали, звенела посуда, пахло луковым супом и свежим хлебом. Обычный день. Никто не знал, что пять минут назад в маленьком кабинете решилась судьба трактира.
Мокрицын семенил за мной, пыхтя и отдуваясь. На нас оглядывались с интересом.
У крыльца ждала добротная, крытая карета с гербом на дверце. Кучер соскочил с козел, распахнул дверцу.
— Куда прикажете, ваша милость?
— Домой, — буркнул Мокрицын, забираясь внутрь. — И побыстрее.
Я сел напротив него. Карета качнулась и тронулась.
За окном поплыли улицы Вольного Града. Я смотрел на серые дома, на прохожих, на зимнее небо — и думал о словах судьи. Белозёров узнает и найдёт другой способ. Береги спину.
Ничего нового, — подумал я. — Враг остался врагом. Просто теперь он злее.
А в кармане лежал тяжёлый кошель с четырьмя сотнями серебра.
Неплохой улов для одного разговора.
* * *
Привет, дорогие читатели! С Новым Годом!
Я вам желаю крепкого здоровья, успехов в будущем году.
Пусть вам хватит сил достичь всех поставленных целей!
Всех обнял.
Ваш Афаэль;)
Глава 24
Особняк Мокрицына стоял в таком районе, где дома строили не для жилья, а для демонстрации достатка.
Карета остановилась у кованых ворот, и я несколько секунд разглядывал фасад. Два этажа из белого камня, высокие окна со ставнями, резное крыльцо под навесом. Богато, но без вкуса — типичное купеческое «дорого-богато», где каждая деталь кричит о деньгах хозяина.
Мокрицын выбрался из кареты первым, кряхтя и отдуваясь. Махнул рукой — за мной, мол.
Внутри оказалось ещё хуже. Позолоченные рамы на стенах, ковры в три слоя. Слуги в ливреях кланялись на каждом шагу. Всё это великолепие давило и душило, как перина на лице.
— Сюда, — судья вёл меня через анфиладу комнат. — В столовую.
Столовая была под стать дому — огромная, с длинным столом на двадцать персон, с камином в полстены и портретом самого Мокрицына в полный рост. На портрете он выглядел стройнее.
— Садись.
Я сел. Судья плюхнулся напротив, хлопнул в ладоши. Появился слуга — молодой парень с испуганными глазами.
— Подавай, — велел Мокрицын. — То, что готовили мне на обед. Всё неси.
Слуга исчез. Мокрицын откинулся на спинку стула и уставился на меня.
— Сейчас сам увидишь.
Ждать пришлось недолго. Через десять минут стол преобразился.
Запечённый гусь на серебряном блюде, румяный, с хрустящей корочкой. Осётр, украшенный зеленью. Пирог с мясом, высокий, с золотистой крышкой из теста. Миски с тушёными овощами, графин с ягодным взваром.
Выглядело роскошно. Как на пиру у воеводы.
— Вот, — судья ткнул пальцем в гуся. — Пробуй. Скажи честно — я сошёл с ума или меня правда кормят опилками?
Я взял нож и вилку. Отрезал кусок гуся — мясо легко отошло от кости, корочка хрустнула под лезвием. Положил в рот. Прожевал.
Мокрицын смотрел на меня с напряжением человека, ожидающего приговора.
Я попробовал осетра. Потом пирог и запил все это глотком взвара.
— Ну? — не выдержал судья.
Я отложил вилку.
— Вы не сошли с ума.
— Значит…
— Значит, вас кормят опилками. Красивыми, дорогими, идеально приготовленными опилками.
Мокрицын хлопнул ладонью по столу.
— Вот! Я же говорил! Жена твердит — вкусно, свежее, ешь давай. А я давлюсь, как…
— Гусь без соли, — перебил я. — Вообще без соли. И без перца, без чеснока и трав. Корочка есть, но внутри — пустота. Осётр — то же самое. Соус на вид сливочный, а на вкус — мел, разведённый в воде. Пирог красивый, но тесто пресное, начинка как вата.
Я взял кусок гуся, поднёс к носу.
— Жарили на чём-то странном. Не на сале, не на масле. На воде, что ли? Отсюда сухость.
Мокрицын нахмурился.
— Но повар… он много лет у нас служит. Раньше готовил — пальчики оближешь. Я думал, руки у него отсохли.
— Руки на месте. — Я отодвинул тарелку, разглядывая гуся. — Нарезка идеальная, время выдержано, подача безупречная. Это работа мастера.
— Тогда какого чёрта⁈
Хороший вопрос. Я и сам не понимал.
Передо мной лежал гусь, на которого ушло не меньше трёх часов работы. Осётр стоит целое состояние по нынешним ценам. Пирог, на который потратили лучшую муку и свежее мясо. Всё это богатство превратили в безвкусную труху. Какой в этом смысл?
Если повар разучился готовить — откуда такая техника? Если хотел навредить хозяину — зачем тратить дорогие продукты? Если ворует специи — почему не ворует мясо? Оно дороже. Ничего не сходилось.
— Я не понимаю, — сказал я честно.
— Что⁈
— Не понимаю, зачем так делать. В этом нет логики.
— Какая к чёрту логика⁈ — Мокрицын вскочил, опрокинув стул. — Меня год кормят дерьмом! В моём доме! За мои деньги! Я этого повара!..
Он ринулся к двери. Я успел перехватить его за рукав.
— Стоять.
— Пусти! — судья рвался, как бык на привязи. — Я его уволю к чертовой матери!
— И ничего не узнаете.
Мокрицын замер, тяжело дыша. Уставился на меня бешеными глазами.
— Что?
— Уволите повара — он замолчит от страха. Выгоните — так и не поймёте, почему. — Я отпустил его рукав. — А мне интересно разобраться, потому что я такого никогда не видел.
Судья стоял, раздувая ноздри. Ярость никуда не делась, но к ней примешалось легкое любопытство.
— Тебе интересно⁈ Меня год травят помоями, а тебе интересно⁈
— Да. Именно потому что это бессмыслица. Повар, который умеет готовить, но не готовит. Дорогие продукты, которые переводят впустую. Блюда, которые выглядят как шедевр, а на вкус — солома. Здесь что-то не так. Что-то, чего мы оба не видим.
Мокрицын медленно опустился обратно на стул. Руки его
