Шеф с системой. Трактир Веверин - Тимофей Афаэль
Я молчал.
— Пени отменю, — голос судьи окреп. — Все до единой. Проценты спишу. Останется восемьсот — тело долга. Отдашь когда сможешь.
Я не двинулся.
— И ещё… — он сглотнул. — Шестьсот серебра. Сверху. Прямо сейчас. За… за лечение и за детей. За всё, что я натворил.
Я медленно обернулся.
Мокрицын стоял посреди кабинета. Кафтан измят, лицо в пятнах, глаза красные. Жалкое зрелище. Но в его глазах я увидел настоящий, непритворный стыд человека, который впервые увидел себя со стороны.
— Пожалуйста, — прошептал он.
Я смотрел на него и думал. Шестьсот серебра — это материалы для «Веверина». Мебель, посуда, ткани, а списанные пени — это свобода. Но главное я преподал урок, который этот человек запомнит до конца своих дней.
Пауза длилась вечность.
— Бумагу, — сказал я наконец. — Сейчас. При мне.
Мокрицын метнулся к столу Кирилла.
Схватил перо, чернильницу, чистый лист. Движения его были резкие, суетливые, как у человека, который боится передумать. Он плюхнулся на стул, обмакнул перо и начал писать.
Я стоял у окна и смотрел. Не подгонял, не подсказывал. Пусть сам.
Перо скрипело по бумаге. Мокрицын писал быстро, почерк прыгал, буквы наползали друг на друга. Рука его дрожала, но он не останавливался, выводя строчку за строчкой, слово за словом.
— «Я, судья городского суда Игнат Савельевич Мокрицын…» — бормотал он себе под нос, — «…настоящим аннулирую все штрафные санкции, пени и проценты по векселю, выданному Кириллу Петровичу…»
Я молчал и слушал скрип пера и следил за тем, как рождается моя свобода. Чёрные буквы на жёлтой бумаге — такая мелочь, а стоит дороже золота.
— «…сумма долга составляет восемьсот серебряных монет…» — Мокрицын макнул перо, продолжил, — «…срок погашения — по возможности должника, без ограничений…»
Ещё минута и несколько строк. Потом судья выпрямился, перечитал написанное и полез за пазуху. Достал перстень с золотой печаткой. Взял со стола Кирилла воск, расплавил от свечи капнул на бумагу и прижал перстнем.
Готово.
Мокрицын поднялся, держа бумагу обеими руками, как святыню. Сделал шаг ко мне, протянул лист…
И задержал руку.
Я поднял бровь.
— Держи, — сказал судья тихо. Голос его изменился — из жалкого стал серьёзным и деловым. — Но сначала послушай.
— Слушаю.
— Белозёров использовал этот вексель как поводок. — Мокрицын смотрел мне в глаза, и впервые за весь разговор в его взгляде показался настоящий жесткий политик. — Понимаешь? Пока долг висел над Кириллом, пока я мог в любой момент послать приставов — ты был на крючке. Всё по закону.
Я молчал.
— Теперь крючка нет. — Судья качнул листом в воздухе. — Эта бумага его уничтожает. Вексель становится обычным долгом, а не удавкой. Ты свободен.
— К чему вы ведёте, Игнат Савельевич?
— К тому, что Белозёров узнает. — Мокрицын понизил голос. — Сегодня, завтра, через неделю — узнает обязательно. У него везде глаза и уши. А когда узнает…
Он замолчал, подбирая слова.
— Когда узнает — взбесится, — закончил я за него.
— Хуже. — Судья покачал головой. — Он не из тех, кто бесится вслух. Он из тех, кто считает обиды, должников и способы отомстить. Закон был его оружием. Ты это оружие только что выбил у него из рук.
— И?
— И он найдёт другое. — Мокрицын протянул мне бумагу. — Такие люди всегда находят. Береги спину, Саша. Я серьёзно. Когда все законные способы заканчиваются, они бьют иначе.
Я взял лист. Пробежал глазами по тексту — всё на месте, написано правильно. Печать, подпись, дата. Документ, который стоит тысячу двести серебра и кучу бессонных ночей.
— Спасибо за предупреждение, — сказал я ровно.
— Это не предупреждение, а совет от человека, который много лет наблюдал, как Белозёров уничтожает конкурентов. — Мокрицын вытер лоб рукавом. — Я видел, что он делает с теми, кто встаёт у него на пути. Пожары, «случайные» ограбления, испорченный товар. Ничего из того, что можно доказать и за что можно привлечь. Просто человек вдруг теряет всё и не понимает, почему.
Я сложил бумагу и убрал за пазуху.
— Учту.
— Учти. — Судья смотрел на меня странным взглядом. — Ты умный, Саша. Умнее, чем я думал, но Белозёров — старый волк. Он в этих играх тридцать лет, а ты — без году неделя. Не недооценивай его.
— Не буду.
Мокрицын кивнул. Полез в карман, достал увесистый кошель и положил на стол.
— Четыреста. Остальное отдам когда приедешь ко мне.
Я взял кошель, взвесил в руке. Тяжёлый.
— Когда начнём? — спросил судья с надеждой в голосе. — Ну, это… лечение. Диету.
— Сегодня. — Я направился к двери. — Ваша карета у входа?
— Да, но…
— Едем к вам. Посмотрю кухню, кладовые, поговорю с поваром. — Я обернулся на пороге. — Предупреждаю сразу, Игнат Савельевич: лёгко не будет. Я буду требовать, ругать, заставлять. Если не готовы — скажите сейчас.
Мокрицын выпрямился. В глазах его мелькнуло что-то похожее на решимость.
— Готов.
— Посмотрим.
Я толкнул дверь и вышел в коридор.
Кирилл стоял в коридоре.
Бледный, с прикушенной губой, вжавшийся в стену рядом с дверью. Руки его были сцеплены в замок, костяшки белые от напряжения. Глаза бегают — от меня к Мокрицыну, от Мокрицына ко мне.
Подслушивал, — понял я. — Всё слышал. И про детей, телегу, и про Белозёрова.
Он открыл рот, собираясь что-то сказать, но я не дал.
— Держи. — Я вложил сложенную бумагу ему в руку, не замедляя шага. — В сейф. Мы чисты.
Кирилл машинально взял лист. Развернул. Глаза его заметались по строчкам, губы зашевелились, беззвучно повторяя написанное.
Я уже прошёл мимо, направляясь к выходу в зал, когда услышал сзади странный звук. Что-то среднее между всхлипом и смехом.
— Саша…
Обернулся. Кирилл стоял, прижимая бумагу к груди обеими руками. По щекам его текли слёзы, но он широко, по-дурацки улыбался, как ребёнок, которому вернули отобранную игрушку.
— Саша, это… это правда? Долга больше нет?
— Восемьсот осталось. Отдашь когда сможешь, без срока.
— Восемьсот… — он повторил это слово, словно пробуя на вкус. — Восемьсот, а не две тысячи. Господи.
Ноги его подкосились. Кирилл сполз по стене и сел прямо на пол, не выпуская бумагу из рук. Плечи его тряслись.
— Я думал — всё, — бормотал он. — Думал — конец. Долговая яма, позор, семья на улице. А теперь… теперь…
Он вскочил, бросился ко мне, раскинув руки для объятия.
— Саша! Друг! Брат! Давай отметим! У меня в погребе бутылка…
— Некогда.
Кирилл замер с раскинутыми руками.
— Что?
— Празднуй без меня. — Я кивнул на Мокрицына,
