Мстислав Дерзкий. Часть 4 - Тимур Машуков

— Я полагаю, вы догадываетесь, зачем я вас пригласил, — начал я, отставляя бокал.

Трубецкой улыбнулся. Его лицо, испещренное морщинами, стало похоже на старую добрую карту.

— Догадываюсь, Ваше Величество. Слухи ползут быстрее курьеров. Вы хотите, чтобы старый солдат возложил на вас корону вместо какого-нибудь надушенного жреца.

— Именно так, — кивнул я. — Церемония должна быть проведена по канону. Но этот ключевой элемент… Он должен измениться. Я не могу принять власть из рук тех, чью ложь я разоблачил. Мне нужен человек, который олицетворяет собой не небеса, а землю. Не веру, а службу. Ваша биография… Вся ваша жизнь — это и есть история империи. Ее честь. Ее совесть.

Он внимательно смотрел на меня, его голубые глаза изучали мое лицо.

— Вы сказали людям, что опоры нет ни на небе, ни на земле. Что опора — это мы сами. Сильные слова. Опасные. Вы понимаете, какую ответственность на себя взвалили?

— Понимаю, — ответил я без колебаний. — Но другого пути нет. Империя прогнила, Константин Валерьевич. Она держалась на страхе перед богами и перед Шуйскими. Я снес и то, и другое. Теперь ей нужен новый стержень. И я надеюсь, что такие, как вы, станут им.

Он помолчал, попивая кофе. В камине трещали поленья.

— Я служил Империи при трех императорах, — заговорил он, наконец. — Видел многое. И хороших правителей, и… не очень. Видел, как дух аристократии разлагается, как жрецы врут, а народ беднеет. Я уже отчаялся что-либо изменить. Считал, что доживаю свой век, глядя на агонию великого организма. А потом появились вы.

Он поставил чашку.

— Вы — ураган. Вы — землетрясение. Вы рушите все, к чему прикасаетесь. И сначала я, как и многие, счел вас просто еще одним узурпатором, только более удачливым и жестоким. Но потом я увидел ваши действия. Чистки казнокрадов. Назначения не по родству, а по уму. Вашу речь… о богах, — он покачал головой. — Это либо величайшее безумие, либо… начало чего-то нового. Воистину нового.

— А что вы думаете? — спросил я.

— Я думаю, что старые методы уже не работают, — сказал он просто. — Империя больна смертельно. И порой, чтобы спасти больного, нужно ампутировать пораженный орган. Даже если это сердце. Вы предлагаете имплантировать новое. Стальное. Рискованно. Но другого шанса, возможно, и не будет.

Он выпрямился в кресле, и в его позе вновь появилась генеральская выправка.

— Я не верю в богов, Ваше Величество. Я верю в долг. В честь. В Империю. И если мое участие в церемонии поможет укрепить ее в это смутное время, если оно покажет людям, что есть ценности выше, чем благосклонность небес… Я сочту за великую честь возложить на вас корону.

Я почувствовал, как камень спадает с души. Его согласие было не просто формальностью. Это было благословение от самой Истории. От той силы, что значила для меня куда больше, чем все боги вместе взятые.

— Благодарю вас, Константин Валерьевич, — сказал я искренне.

Мы проговорили еще около часа. Он расспрашивал меня о планах по укреплению границ, о ситуации с османами и циньцами. Его вопросы были точными, профессиональными. Он не льстил, не угодничал. Он анализировал меня, как стратег анализирует нового главнокомандующего. И, судя по тому, с каким одобрением он кивал, выслушивая мои мысли по обороне восточных рубежей, я его устраивал.

Когда он уходил, мы обменялись крепким рукопожатием.

— До церемонии, Ваше Величество, — сказал он на прощание. — Постараюсь не опозориться и не уронить корону. Старые кости, знаете ли, уже не те.

— Уверен, с вами ничего не случится, — улыбнулся я.

Дверь закрылась. Я остался один. Предстоящая коронация обрела новый, глубокий смысл. Это будет не просто смена властителя. Это будет акт передачи эстафеты. От старой гвардии, верной идее Империи, но бессильной перед лицом ее разложения, — ко мне. К тому, кто пришел не продолжать традицию, а разорвать порочный круг.

И старый генерал, чья грудь была увешана наградами за службу этой самой Империи, станет живым мостом между прошлым и тем будущим, которое я должен был построить. Если, конечно, оно у нас будет.

Покой. Это слово стало для меня таким же чужим и далеким, как «божественное благословение». Оно ускользало, как дым, едва я пытался ухватиться за него. Две недели до коронации, которые должны были быть временем подготовки к пышному ритуалу, превратились в адский водоворот, где каждый час приносил новые тревожные вести. Я сидел в своем кабинете, заваленный докладами и донесениями, и чувствовал, как стены этого золотого дворца сжимаются вокруг меня, грозя раздавить грузом неподъемной ответственности.

Я не наивный юнец. Я понимал, что мое восхождение на престол, особенно таким варварским, кровавым путем, не могло вызвать всеобщего ликования. Я ожидал сопротивления. Шепотов за спиной. Даже открытых выступлений недовольных аристократов, лишившихся своих привилегий. Но масштаб происходящего превзошел самые пессимистичные прогнозы.

Мое выступление, транслировавшееся по всей империи, произвело эффект разорвавшейся бомбы. Но осколки этой бомбы летели в непредсказуемых направлениях. Оно не сплотило империю. Оно ее раскололо.

Разумовский, чье лицо все более напоминало восковую маску от постоянного недосыпа и напряжения, ежедневно докладывал сводки.

— В приграничных восточных провинциях, в городах, наиболее пострадавших от набегов мертвяков, вашу речь встретили с энтузиазмом, Ваше Величество. В Глухове и Чернигове народ сам, без всякого приказа, начал громить храмы. Жрецов изгнали, а их богатства… Частично разграбили, частично передали местным властям.

Я кивнул. Это были те, кто на своей шкуре испытал «милость» богов. Они видели, что молитвы не останавливают мертвяков. Мои слова упали на благодатную почву их собственного горького опыта.

— Однако, — голос Разумовского стал суше, — в центральных и южных земледельческих губерниях — в Киеве, в самом сердце Руси, в Курске и Воронеже — реакция противоположная. Тамошние жрецы объявили вас безбожником, лишенным благословения. На площадях собираются тысячи людей с идолами богов. Местные гарнизоны не решаются разгонять толпу. Губернаторы либо поддерживают бунтовщиков, либо бездействуют.

Я сжал кулаки. Хлебные житницы империи. Регионы, меньше всего затронутые войной и потому более консервативные, более привязанные к старому укладу. Они предпочитали верить в уютную ложь, чем в горькую правду.

— Самые тревожные вести с Севера, — продолжал Разумовский, разворачивая карту. — Рязань и Псков… они всегда были немного обособлены. Их боярские советы, опираясь на поддержку