Мстислав Дерзкий. Часть 4 - Тимур Машуков

Я ударил кулаком по ладони. Резкий, сухой звук громко прозвучал в эфире.

— Они не спасители. Они — воры. Они украли нашу победу. Они превратили нашу скорбь и нашу доблесть в инструмент для своего обогащения и возвеличивания. Они веками сидели на наших шеях, высасывая из нас силы, требуя подношений, диктуя свои законы, пока мы строили, пахали и умирали за империю, которая по-настоящему была нашей, а не их!

Я говорил долго. Я говорил о том, как они манипулировали историей, как травили самых умных и смелых, объявляя их еретиками. Как натравливали народы друг на друга, чтобы собирать кровавую жатву с полей брани. Я разбирал их, этих «богов», по косточкам, пока от их величия не оставалось ничего, кроме жалкого, трусливого нутра.

— С сегодняшнего дня все меняется, — заключил я, и в голосе моем снова зазвучала неумолимая воля. — Храмы будут закрыты. Земли и богатства, накопленные жрецами, вернутся в казну и пойдут на строительство дорог, больниц, школ. На защиту границ от настоящих врагов — тех, кто решил, что мы ослабли. Но мы покажем им, что такое сила! Не сила богов, а сила людей, объединенных одной целью! Сила разума, стали и несгибаемого духа!

Я посмотрел в камеру в последний раз, вкладывая в взгляд всю свою уверенность.

— Вера в себя — вот единственная вера, которая чего-то стоит. Опоры нет ни на небе, ни на земле. Опора — это мы сами. Запомните это. Империя — это вы. Вы — это империя.

Я дал знак рукой. Трансляция прервалась. Камеры погасли.

В студии воцарилась тишина. Я стоял, чувствуя, как адреналин окончательно покидает мое тело, оставляя после себя чудовищную, всепоглощающую пустоту. Я только что перевернул мировоззрение миллионов людей. Я объявил войну не только земным врагам, но и самим основам мироздания. Я выкорчевал столп, на котором держалась империя веками. Что будет дальше? Война? Хаос? Или рождение чего-то нового?

Я не знал. Я чувствовал лишь ледяную усталость, пронизывающую до костей.

Не говоря ни слова, я вышел из студии, прошел мимо замерших техников, вышел на улицу и сел в лимузин.

— Во дворец, — тихо сказал я шоферу.

Машина тронулась. Я откинулся на сиденье и закрыл глаза. В ушах стоял гул, а перед глазами проплывали обломки храма и лица богов, искаженные болью и унижением.

Я выиграл битву. Но война за души людей только начиналась. И я был до смерти уставшим главнокомандующим в этой войне. Опустошенным морально и физически. Одиноким пророком новой, безбожной эры, который ехал в свой дворец, чтобы провалиться в беспамятный сон и на мгновение забыть о грузе, который взвалил на свои плечи.

Глава 13

Глава 13

Две недели. Четырнадцать дней, отделявших меня от официального, публичного, окончательного возведения на престол. Четырнадцать дней, за которые империя, словно гигантский корабль, попавший в жестокий шторм, должна была если не сменить курс, то хотя бы найти в себе силы не разбиться о скалы.

После моего выступления, после превратившегося в руины храма и низвержения богов, страну захлестнула волна — кого-то ужаса, кого-то ликования, но в основном — глухого, выжидающего шока. Людям требовалось время, чтобы осознать и принять как факт, что боги — обманщики, а судьба человека отныне только в его собственных руках.

В таких условиях церемония коронации должна была стать не просто формальностью. Ей предстояло выполнить роль манифеста. Нового фундамента. Символа того, что старая эпоха с ее богами и жрецами ушла в прошлое, а новая — эпоха Разума, Воли и Стали — началась.

Традиционный сценарий был изучен, одобрен, но с одним ключевым изменением. Венец Империи на голову нового императора всегда возлагал Первожрец. Это был акт благословения, передачи власти от небес к земному правителю. Теперь этот обряд был немыслим. Более того, он был бы прямым предательством всего, что я провозгласил.

Нужна была новая фигура. Не просто уважаемый человек. Нужен был символ. Символ служения не богам, а империи. Символ долголетия, мудрости и несгибаемой силы духа, не зависящей от божественных милостей.

И такой человек нашелся. Его досье легло на мой стол одним из первых, когда я начал искать опору в старой гвардии. Константин Валерьевич Трубецкой. Старейший маг Империи. Ему перевалило за сотню лет, но, как гласили отчеты, «разум ясен, воля тверда, а магия, хоть и уступила молодости в мощности, но превосходит ее в изощренности и точности». Генерал-маг первой ступени в отставке. Участник трех крупных войн и десятков пограничных конфликтов. Его грудь была живой историей наград — от Императорского Креста За Храбрость, полученного в двадцать лет за штурм османской цитадели, до Алмазной Звезды Служения Империи, врученной ему уже при Шуйских, которых он, по слухам, откровенно презирал. Медалей было так много, что они буквально не помещались на его парадном мундире.

Но главное — его репутация. Безупречная. Он никогда не участвовал в интригах, никогда не искал личной выгоды. Вся его жизнь была отдана служению стране. Он был тем, кем должны были быть аристократы, но давно перестали. Живой легендой. И, что важно, человеком, открыто скептически относившимся к богам, считавшим, что истинная магия рождается из знания и воли, а не из молитв.

Изучив его досье, я не просто согласился с этой кандидатурой. Я был откровенно рад, что такой человек нашелся. Это был идеальный выбор.

Его пригласили во дворец. Не для пышной аудиенции, а для частной беседы в моих личных покоях. Я ждал его, стоя у камина, чувствуя странное нервное напряжение, которого не испытывал даже перед лицом богов. Трубецкой был олицетворением той самой Империи, которой я пытался управлять. Ее костью и кровью.

Дверь открылась, и он вошел. Высокий, прямой, как древко знамени, несмотря на свои годы. Его мундир, хоть и без наград, сидел на нем безупречно. Седая, подстриженная щеточкой бородка, пронзительные, ярко-голубые глаза, в которых светился живой, цепкий ум. Он не сгорбился, не опирался на трость. Он шел твердым, мерным шагом, каким, должно быть, ходил на парадах полвека назад.

— Ваше Величество, — его голос был низким, немного хриплым, но очень четким. Он склонил голову, но не поклонился. В его движении было уважение, но не подобострастие.

— Константин Валерьевич, — я вышел ему навстречу и пожал его руку. Рука была сухой, сильной, с цепкими пальцами мага. — Благодарю, что нашли время. Прошу, присаживайтесь.

Мы устроились в креслах у огня. Я