Мстислав Дерзкий. Часть 4 - Тимур Машуков

Наступила тишина. Даже другие боги замерли. Перун, бог-воин, прикоснулся пальцами к тому, что осталось от его носа. Его серебряные глаза расширились от шока, в котором не было ничего божественного — лишь чисто человеческое, жалкое недоумение.

— Ты… — просипел он.

— Я, — перебил я его и повернулся к Велесу.

Бог подземного мира, скота и магии уже готовил свою атаку. Тени у его ног ожили, превратившись в щупальца из чистой тьмы, усыпанные горящими, как угли, глазами. Они потянулись ко мне, чтобы опутать, задушить, поглотить.

Я даже не стал использовать меч Тьмы. Я просто взглянул на них. На эти жалкие пародии на хтонические ужасы. Моя воля, закаленная в мирах, где тени были куда реальнее и страшнее, ударила по ним. Щупальца взвыли — тонко, по-змеиному, и рассыпались в прах.

— Уши торчат, Велес, — сказал я доброжелательно, подходя к нему. — Совсем не божественно. Давай-ка поправим. Руки бы отрубил тому, кто это создал.

Мой меч Света снова взметнулся. Два быстрых, точных движения. Два мраморных уха с легким стуком упали на пол. Велес отшатнулся, прикрывая голову руками, и его единственный глаз, полный мудрости, вспыхнул простой, животной болью. Ага, значит, могут чувствовать — танцуем дальше.

Сварог, небесный кузнец, попытался ударить меня своим молотом, кующим судьбы. Он обрушился на меня с силой, способной расколоть целый континент. Я поймал его на лезвие меча Тьмы. И молот… остановился. Не было грохота, не было вспышки. Абсолютная тьма моего клинка просто поглотила удар. Сварог напрягся, пытаясь сдвинуть свое оружие, но оно застыло, словно вкованное в саму реальность.

— Устал, кузнец? — поинтересовался я. — Тяжел стал молот-то? Может, пора на покой? Ваше время, знаете ли, прошло. Люди уже давно плавят сталь получше вашей.

Я оттолкнул его молот, и Сварог, могучий творец, отлетел к своему пьедесталу, с грохотом ударившись о него спиной.

И последняя — Макошь. Богиня судьбы. Она не стала атаковать. Она стояла, и ее пальцы быстро-быстро перебирали нить на своем веретене. Я почувствовал, как невидимые путы опутывают мою душу, пытаются дернуть за ниточки моей судьбы, заставить меня споткнуться, ослабнуть, совершить роковую ошибку.

Я рассмеялся. Истинно, от всей души.

— Судьба? — переспросил я, подходя к ней. — Ты пытаешься плести судьбу для того, кто сам рвал нити времени? Смешно.

Я опустил мечи. Они исчезли в небытии. Я подошел к Макоши вплотную. Она смотрела на меня своими бездонными глазами, и в них впервые появился страх. Не божественный гнев, а простой, человеческий страх женщины перед силой, которую она не может контролировать.

— Как ткачиха, ты дерьмо. Но попец зачетный, — сказал я и, без всякого почтения, шлепнул ее ладонью по той самой части тела, что у простых смертных женщин обычно скрыта под юбками.

Звук получился сочным, гулко разнесшимся по залу. Макошь вскрикнула — не от боли, а от унижения. Ее божественное, невозмутимое спокойствие разлетелось в прах. Она отпрыгнула от меня, прижимая руки к своему… достоинству, ее лицо пылало краской позора.

Я отступил на шаг, окидывая их всех взглядом. Четверо «богов». Один — с обрубком вместо носа. Другой — без ушей. Третий — тяжело дышит, опершись на свой бесполезный молот. Четвертая — унижена и в ярости. Жалкое зрелище.

— Отрыжка Инлингов! — загремел наконец Перун, вытирая с лица мраморную пыль. Его голос больше не гремел — он хрипел от бессильной ярости. — Я вспомнил тебя — выродок, что сумел обмануть время. Давно пора было извести ваш род! Мы были слишком милосердны!

— Милосердны? — я зло рассмеялся. — Вы были трусливы. Ничтожные боги! Жалкие трусы, сидящие в своей Прави и боящиеся высунуть нос в Явь! Вы питаетесь верой, как пиявки, но когда эта вера иссякает, вы становитесь вот этим! — я указал на них, на их изувеченные статуи. — Собранием калек, не способных даже на достойную месть!

Моя ярость, до этого сдерживаемая насмешками, начала вырываться наружу. Распаляясь, я шел на них, и они, эти великие небожители, отступали.

— Зачем вы пришли сюда? Чтобы опозориться? Ваше время вышло, ничтожные твари! Нет у вас более власти на земле Русской! Я не просто ваш враг! Я — ваш конец!

Я поднял руки. Мечи Света и Тьмы снова материализовались в них, но теперь они были не просто клинками. Они стали орудиями апокалипсиса. Свет пылал так, что плавился мрамор пола. Тьма впитывала в себя сам воздух, создавая вакуум, в котором гасли свечи и затихали звуки.

— Я уничтожу вас всех! — закричал я, и в моем голосе уже не было ничего человеческого. Это был рев самой Земли, требующей назад свою силу, свою душу, украденную этими паразитами.

Я ринулся в атаку. Теперь уже не для унижений. Для уничтожения. Я не сражался с ними, как с воинами. Я крушил идолов. Удар — и от Перуна остался лишь торс, валяющийся в пыли. Еще удар — Велес рассыпался на куски темного камня, испустив предсмертный, полный обиды вздох. Молот Сварога был рассечен надвое, а сам он обратился в груду раскаленного шлака. Макошь попыталась защититься, сплетая из своих нитей щит, но мой меч Тьмы поглотил и нити, и ее саму, не оставив ничего, кроме горстки пепла.

Я стоял, тяжело дыша, среди обломков. Вся мнимая святость Храма была уничтожена. Статуи — обращены в пыль. Жрецы, включая Аркадия и Серафиму, лежали ниц, некоторые без сознания, некоторые в слезах. Ведь их вера, их мир был разрушен на их глазах.

Я подошел к алтарю, где еще теплилось пламя свечей. Я взглянул на него, и пламя погасло.

— Слушайте, твари, где бы вы ни прятались, — проговорил я, обращаясь к пустоте, но зная, что меня слышат. — Это были лишь цветочки. Я обещаю вам — я приду в вашу обитель. В саму Правь. И когда я приду… Я не буду крушить статуи. Я буду крушить вас. Лично. И не останется от вас более ничего. Ни имени, ни памяти. Только пустота.

И тогда, откуда-то из самых основ мироздания, из самой ткани реальности, донесся ответ. Собранный, многоголосый, полный ненависти, но и… страха. Последнее слово, которое они могли мне бросить.

— МЫ… ЛИШАЕМ ТЕБЯ БЛАГОСЛОВЕНИЯ!

И храм, лишенный их силы, их присутствия, дрогнул. Своды затрещали. С колонн посыпалась штукатурка. Начиналось обрушение.