Мстислав Дерзкий. Часть 4 - Тимур Машуков
За ними, в полумраке, выстроились еще человек двадцать служителей храма. Не служек, а взрослых, сильных мужчин и женщин. Маги. Их магия висела в воздухе плотным, готовым к удару клубком. Они не уступали силой моим сопровождающим.
Воздух в зале загустел до предела, наполнившись невысказанными заклинаниями и смертельной угрозой.
— Ни шагу больше, Мстислав! — голос Аркадия грянул под сводами, многократно усиленный акустикой зала и, возможно, магией. Он звучал так, словно это говорила сама каменная глыба. — Ни шагу по этому благословенному месту, осквернитель! Безбожник! Убирайся прочь! Ты и твоя падшая свита не найдете здесь ничего, кроме гнева небес! Тебе тут не рады!
Его слова повисли в воздухе, тяжелые, как гири. Свечи на алтаре вздрогнули, и пламя их наклонилось в нашу сторону, словно указывая на врага.
Я остановился в десяти шагах от них. Мои люди замолкли, застыли, готовые к бою. Я чувствовал, как за спиной сгущаются тени моих Духов. Тишина стала звенящей, разрываемой лишь треском свечей и тяжелым дыханием жрецов.
Я не стал кричать в ответ. Мой голос прозвучал тише, но он был подобен лязгу стали, перекрывающему любой гром. В нем не было святости. В нем была власть. Земная, жестокая, неоспоримая.
— Мой храм, — начал я, и первое же слово заставило Аркадия вздрогнуть. — Стоит на моей земле. Каждый камень в его стенах добыт в каменоломнях, что принадлежат моей казне. Золото, что покрывает этих идолов, — из моих рудников. Деньги, на которые ты живешь, жируешь и рядишь своих служек в шелка, — из налогов, что платят мои подданные. Мои люди, — я сделал шаг вперед, и жрецы за спиной Аркадия инстинктивно отступили, — приносят тебе подношения, в то время как их дети могли бы есть досыта.
Я сделал еще шаг. Теперь между нами оставалось не больше пяти метров.
— Ты говоришь о благословенном месте? Это место благословлено лишь моим терпением. Которое на исходе.
Я видел, как гнев искажает лицо Аркадия. Он не привык, чтобы с ним говорили таким тоном. Он был голосом богов. На его беду, я был тем, кто в богов не верил.
— Не смей… — прошипел он.
— СКЛОНИСЬ! — мой голос сорвался на рык. Тот самый, первобытный рык разъяренного зверя, защищающего свою территорию. Он прокатился по залу, заставив содрогнуться даже моих магов. Витражи задребезжали. — СКЛОНИСЬ, ЧЕРВЬ, ПЕРЕД ИМПЕРАТОРОМ! ПЕРЕД ЕДИНСТВЕННЫМ ХОЗЯИНОМ ЗЕМЛИ РУССКОЙ!!!
Вложив в эти слова всю свою ненависть к ним, к их лжи, ко всей этой прогнившей насквозь системе, я сразу дал понять — мира между нами не будет. Моя воля, моя ярость ударила в Аркадия физической волной.
Он отшатнулся, его величественная поза сломалась. Мать Серафима вскрикнула, подняв посох, и от его навершия брызнул ослепительный свет, создавая перед ними барьер.
Время замерло. Оно сжалось в точку, висящую на острие иглы. В зале не было слышно ни звука. Только два противоборствующих поля — одно, пылающее верой и яростью оскорбленной святыни, и другое — холодное, стальное, отрицающее саму основу этой святыни.
Маги с обеих сторон замерли в боевых стойках, пальцы сжимали жезлы, губы шептали первые слова заклинаний. Духи-Воины обрели четкие очертания, их пустые глазницы были устремлены на жрецов. Пламя свечей застыло, не колеблясь.
Один миг. Одно слово. Одно движение. И священнейшее место Империи превратится в кровавую баню. Чаша весов колебалась, готовая рухнуть в бездну. И в этом звенящем молчании, в предгрозовом затишье, отсчитывались последние секунды до неизбежного.
Тишина, последовавшая за моим ультиматумом, была гуще и тяжелее любого крика. Она была взвесью из праха тысячелетий, страха смертных и холодной ярости тех, кто притворялся богами. Воздух трещал от напряжения, как перегруженная магическим разрядом кристаллическая решетка.
— Или ты подчинишься мне, — произнес я, и мой голос, тихий, почти интимный, тем не менее, был слышен в самом отдаленном уголке гигантского зала, проникая в уши и в мозг, как тонкое шило, — или я разрушу этот храм до основания. Камень за камнем. А после… после я пройдусь огнем и мечом по всей империи. И ничего не останется от ваших алтарей и кумиров.
Первожрец Аркадий стоял, не шелохнувшись, но я видел, как мельчайшие сосуды на его висках пульсируют от бешенства. Его вера сталкивалась с моим отрицанием, и от этого столкновения искрило так, что вот-вот мог вспыхнуть сам воздух.
— Я подчиняюсь лишь богам, жалкий смертный, — прошипел он, и его голос потерял прежнюю громовую мощь, став ядовитым и змеиным. — Ты — прах. Тлен. Пусть я умру сегодня, но поверь — ты не намного дольше проживешь. Ты поднял руку на небо. И небо тебя накажет.
— Это твое последнее слово? — спросил я, и в моем голосе не было ни гнева, ни раздражения. Была лишь ледяная, окончательная определенность.
И тогда я отпустил последние оковы, сдерживавшие мою суть. Человеческая оболочка, столь удобная для управления, начала плыть. Кости с хрустом удлинялись, мышцы наливались силой, которую не могла дать никакая человеческая анатомия. Шерсть, темная, как вспаханная осенняя земля, пробилась сквозь кожу. Я чувствовал, как челюсть вытягивается, превращаясь в мощную пасть, увенчанную клыками, способными перекусить стальную балку.
Я рос, поднимаясь на задних лапах, пока моя голова не достигла пятнадцатифутовой отметки, почти касаясь сводов. Я не был зверем в полном смысле. Я был Духом-Образом Земли. Воплощением ее древней, неумолимой мощи, которой нет дела до молитв и кумиров. Я был тем, что было здесь до них. И что останется после.
Время, и вправду, замерло. Жрецы и маги с обеих сторон застыли в изумлении и ужасе, глядя на это проявление силы, не вписывавшейся ни в один из их канонов.
И тогда случилось то, чего я, в сущности, и ждал. То, на что надеялся, когда пришел сюда, подготовившись к встрече. Боги — или то, что за них выдавалось — не могли стерпеть такого вызова.
Это началось со статуи Перуна. Его мраморная рука, сжимавшая пучок молний, вдруг вспыхнула ослепительным, бело-голубым светом. Свет не был отраженным. Он исходил изнутри. Трещины, подобные молниям, поползли по камню, и с тихим, словно бы недовольным гулом, каменная оболочка осыпалась, как скорлупа. И на пьедестале возник бог воинов.
Он был высок, строен, облачен в доспехи, казавшиеся сплетенными из самих грозовых туч. Его лицо было прекрасно и ужасно одновременно
