Тело власти и власть тела. Журнальная фотография оттепели - Екатерина Викулина
Изменения в образности наступают в первой половине 1960-х годов в связи со сменой вектора прибалтийской фотографии, с ее переориентацией на зарубежную визуальную культуру. Большую роль в этом сыграла иностранная фотопериодика, в достаточном количестве поступавшая в Советский Союз. Особую популярность приобрел чехословацкий журнал «Фотография» (Revue Fotografie), издававшийся на русском языке с 1959 года. Были в ходу польские и болгарские издания (Fotografia и «Българско Фото»). Меньшее влияние из-за языкового барьера оказывали немецкие журналы. Иностранные журналы присылались из-за рубежа коллегами, родственниками и друзьями. В Латвии, как и в других балтийских республиках, были прямые контакты с западным капиталистическим миром.
Начиная с хрущевской оттепели во всех трех прибалтийских республиках значительно увеличился приток иностранных туристов, в первую очередь из эмигрантских общин[140]. Личное общение повлияло на то, что объем посылок из-за рубежа также заметно вырос в этот период:
В Советской Латвии количество бандеролей из западных стран увеличилось на 4480% в период с 1955 по 1960 год. <…> Среди посылок были газеты, журналы и книги из антисоветских эмигрантских центров на капиталистическом Западе. <…> В одном докладе латвийского Главлита за 1961 год была жалоба на то, что множество рекламных изображений в американских журналах, таких как The American Home, Better Homes and Gardens и Popular Boating, угрожают создать у латвийских читателей ложное впечатление, что люди в капиталистическом мире богаты и процветают. Номера National Geographic публиковали антисоветские заметки о жизни в странах социалистического лагеря. <…> Несмотря на существенную почтовую цензуру, часть литературы из капиталистического Запада доходила до граждан прибалтийских республик[141].
Латвийский художник Андрис Гринбергс, который работал в это время на почтовой службе, утверждал, что в Латвию приходили два экземпляра журнала «Америка», десять экземпляров «Англии», итальянская и французская коммунистическая пресса, немецкие, польские и чешские фотографические журналы, иллюстрированная периодика из социалистических стран[142]. Гунарс Бинде свидетельствовал, что доставал нужные ему журналы из-за границы или покупал их в Латвии[143]. Кроме того, латвийские фотографы получали западные журналы в качестве авторских экземпляров и еще какое-то время по подписке, если их работы были опубликованы в этих изданиях. Бинде также удостоверял, что в странах Восточного блока, где фотографы пользовались большей свободой, был доступ к западным периодическим изданиям, и что он сам приобретал иностранные журналы, когда был за границей[144].
Зарубежная печать была основным источником информации об актуальных тенденциях современной фотографии. Тем не менее далеко не все иностранные веяния приходились по вкусу местным авторам. Чешский журнал нередко печатал так называемую абстрактную фотографию, которой в Латвии особо не увлекались. Зато большой интерес вызывали акты, работа с обнаженной натурой.
В журнале Māksla («Искусство»), издававшемся с 1959 года, публиковались работы латвийских и зарубежных фотохудожников. Первым таким материалом была статья Иварса Страутманиса в 1963 году, которая утверждала фотографию в качестве искусства, обсуждала ее художественные критерии, знакомила со снимками местных авторов, уже известных по «Советскому фото»[145]. Количество таких публикаций росло с каждым годом, что говорит о возрастающем интересе к этой сфере.
Во второй половине 1960-х годов в Латвии проходило большое количество международных фотовыставок, также оказавших влияние на развитие изобразительного языка. Среди них нужно упомянуть «Интерпресс-фото 66», показанное в том числе в Риге и получившее широкое признание общественности, «Женщину в фотоискусстве» (Sieviete starptautiskajā fotomākslā 1968), а также персональные экспозиции иностранных авторов. Обе выставки имели большой успех у публики. Показательно, что люди часами стояли в очереди, чтобы попасть на фотовыставку «Интерпресс-фото 66»[146]. Эти экспозиции имели большое значение, потому что благодаря им латвийская публика и фотографы познакомились с тенденциями зарубежного фотоискусства, а также с конкретными работами и именами. Наконец, наряду с зарубежными авторами в этих авторитетных выставках приняли участие и латвийские фотографы, что также имело значение в профессиональных и любительских кругах.
Многие советские авторы испытывают в это время влияние прибалтийской фотографии[147], вдохновленной, в свою очередь, западными образцами. Итак, знакомство с изобразительными зарубежными тенденциями происходило как напрямую (через журналы, альбомы, публикации в журналах, выставки), так и опосредованно, через прибалтийских коллег, имевших вес в профессиональной среде. На примере прибалтийских работ хорошо прослеживается, как происходила трансляция образов западной фотографии, как она встраивалась в местную традицию, ставшую в некотором смысле «агентом влияния» для фотолюбителей страны.
Глава вторая
Телесный образ власти в хрущевскую эпоху
Визуальные стратегии власти: смена парадигмы
Среди различных концепций телесности для данной работы важна прежде всего теория Мишеля Фуко, связавшего воедино понятия «власть/знание/сексуальность». Телесность в этой теории – продукт взаимообусловленных социальных и телесных практик. Фуко говорит о двух основных формах, не антитетичных и связанных между собой, посредством которых осуществлялась власть над жизнью с XVIII века. «Анатомо-политики» были центрированы «вокруг тела, понимаемого как машина», которое властные технологии превращали в послушное и полезное и включали в «эффективные и экономичные системы контроля»[148]. «Биополитика» сосредоточена вокруг тела-рода и контролирует размножение, рождаемость, смертность, уровень здоровья, продолжительность жизни. Новый тип власти руководствуется расчетом и выгодой, в связи с чем ему «приходится скорее квалифицировать, измерять, оценивать, иерархизировать, нежели демонстрировать себя во всем своем смертоносном блеске»[149]. Теперь высшее проявление власти – «не убивать, но инвестировать жизнь от края до края»[150]. Экспансия сексуальности с XVII века была связана именно «с интенсификацией тела, с наделением его ценностью в качестве объекта знания и в качестве элемента в отношениях власти»[151]. В точке соединения «тела» и «населения» секс становится главной мишенью и политической ставкой для власти, которая организована вокруг заведования жизнью[152].
Новая «механика власти» направлена на переработку тел для большей их эффективности в использовании, посредством дисциплины производятся «подчиненные, упражняемые тела, „послушные“ тела»[153]. Европейское общество воздействует на телесность путем моральных императивов и рациональности. Человек становится объектом наблюдения и моделирования:
