Птицелов - Алексей Юрьевич Пехов

— Почему ты выглядишь как Ида?

— Потому что ты хочешь её видеть. И потому, что она не пугает тебя. И потому что мне нравится быть ею. Почувствовать себя хоть немного живой. Хоть на секунду. Хоть здесь, где лишь ветер и одиночество старой памяти.

Действительно. Не пугает.

Я поколебался. Сел рядом, прямо в холодную воду. Увидел, что она только покосилась на меня, даже не повернув головы. Месяц висел в небе и тень, что пряталась за ним, затаилась.

— Мне жаль, — шепнула она.

Я ждал продолжения. Шло время. Месяц всё больше и больше рос в размерах, пока не заполнил всё пространство, заливая глаза алым. В этом кровавом, больном свете, уже нельзя было ничего различить. Лишь движение рядом.

Губ коснулся лёгкий поцелуй. Шёпот:

— Просто помни, когда придёт время — мне жаль. Я не хотела того, что случилось и будет. Только не с тобой. И не для тебя. Мне жаль…

Проснулся я через несколько секунд после Иды, обнимавшей меня. Почувствовал, что она вздрогнула, пробуждаясь, а после отстранилась.

Нашей периной были люпины, и они же росли вокруг, закрывая обзор, давая возможность видеть лишь розовое небо.

— Что произошло? — Сон всё ещё пытался сжать голову свинцовыми ладонями, запустить пальцы в волосы, утянуть назад. Губы немели, и я слышал несуществующий шёпот в ушах. Дери совы мои кошмары.

— Кто-то касался колдовства.

Три ветви: Белая, Кобальтовая и Серая способны чувствовать на большом расстоянии, если другой колдун пользуется руной и солнцесветом. Россы — здесь вне конкуренции. Тот же Болохов ощущает чужую магию за лиги и без ошибок может сказать, какая ветвь используется. Именно так мы и наткнулись на Оделию.

— Как далеко?

— Не близко. Мы там уже прошли. У самого входа.

— Кто-то открыл дверь?

— Да, — она хмурилась.

— Знаешь, какая Ветвь?

— Пурпур.

Я покрутил эту информацию и так, и так:

— В любом случае, даже если он идёт сюда, то ему, как и нам, потребуется несколько часов. Хотя очень сомневаюсь, что он здесь ради алтаря Рут.

— Он или они — не важно. Соседнее крыло рядом. Мы пройдём через него, заглянем в лабораторию. Долго мы спали?

Я посмотрел на месяц:

— Больше десяти часов. Редкость для меня в Иле.

— Ты стонал во сне, — она коснулась моей щеки, пытливо заглядывая в глаза.

— Всего лишь неприятный сон, — я выкинул из головы то, что было возле несуществующего озера. — Давай двигаться дальше. Из Печи есть другие выходы?

— Пока она копирует Школу Ветвей. Точнее, наоборот. Так что выходов, по меньшей мере, пять.

— Тогда после лаборатории проведёшь нас к ближайшему. Чтобы не столкнуться нос к носу с новыми посетителями.

— Да. Разумно, — колдунья расправила порядком примятый и испачканный подол городского, совершенно не подходящего для Ила платья. Я увидел, что руну она сжимает в кулаке.

— Цветок, который дал тебе Болохов. Сколько в нём осталось силы?

Она вздохнула:

— Я стараюсь беречь каждую каплю. По моим расчётам, смогу забрать из него на пять, может быть на шесть заклинаний. Лучше бы его не тратить без особой нужды.

Я думал точно также.

Второй корпус Печи в корне отличался от прежнего: куда более широкие коридоры, везде каштановые лампы, которые оживали, стоило нам приблизиться — словно свечи в них меняли совсем недавно, а не пятьсот лет назад. Они росли из стен, сплетались лозами друг с другом, образовывали тяжи на потолке. В пролетах, вертикальных шахтах, украшенных растительными лестницами, парили вверх и вниз объёмные стеклянные шары, где заточили молнии. Те лизали преграду, растекаясь по ней, сверкая ярко-голубым и тёмно-фиолетовым.

Ида даже бровью не повела, пройдя под ними, и её волосы, треща, встали дыбом. А после и мои. Зрелище было… ну, признаюсь, забавным. Мы посмотрели друг на друга, стараясь оставаться серьёзными.

— А ты говорил в Солнечном павильоне, что нам не стоит быть вместе из-за неприятностей, которые мы притягиваем, — сказала она. — Послушай я тебя, и пропустила бы… это!

Я попытался пригладить волосы, но они лишь потрескивали под ладонью, покалывая кожу искрами, не желая слушаться. Она не выдержала, засмеялась, откинув голову назад, и её смех, искренний и медовый, полный завораживающей силы, жизни, искрящейся радости, смех, который мне так приятно слышать, кажется был лучшим, что случалось в многострадальной Печи за последние века.

Я не удержал серьёзную мину, рассмеялся следом, качая головой:

— Спасибо Одноликой, что в столь глупом виде меня видишь только ты.

Ида толкнула меня плечом в плечо и заговорщицки шепнула:

— Ты забыл о глупом почти обнажённом виде в Шестнадцатом андерите. Вряд ли у тебя получится удивить меня сильнее.

— Да, уж… — пробормотал я. — Полагаю, даже Кровохлёб был впечатлён.

Узилища молний остались позади, отпуская наши волосы, наконец-то переставшие плеваться искрами, и мы пошли по длинной галерее, мимо столбообразных янтарных колонн, внутри которых с величавым изяществом туда-сюда плавали светящиеся белые сгустки, похожие то ли на медуз, то ли на студенистые прозрачные грибы. Именно они здесь выступали источниками света.

— Что это такое? — с опаской спросил я.

— Ты в Иле дольше меня.

— И вижу их впервые.

— Быть может, это микаре? Хранилища фрагментов памяти, созданные Светозарными. А вот опять повреждения…

В этой части Печи гибель предтеч Небес тоже не прошла даром — разрушенные стены, лопнувшие колонны. Янтарь или то, что я принимал за янтарь — разлетелся по полу мелкой галькой, а медузо-грибы растянутыми кляксами содрогались, открывая нечто похожее на рыбьи рты и противно пульсируя светло-жёлтым.

— Они же… — я нахмурился. — Они же не могут биться в агонии с тех самых пор?

Ида перешагнула одну из них, сказав негромко:

— Ил дарует разные свойства, в том числе и долгую жизнь. Иногда, как здесь — бесконечную. Почти бессмертие. Ужасно, на самом деле — когда твоя смерть растягивается на века. Во времена Когтеточки многие уходили в Ил за вечной молодостью. Храбрые люди заметили, что находясь здесь, переставали стареть и меняться.

— Но они изменились.

— Конечно изменились. И не так, как хотели. Потом. Когда стало слишком поздно. Ил берёт плату с каждого. И порой она гораздо страшнее