Птицелов - Алексей Юрьевич Пехов

— А вот, кстати, раз мы вспомнили Одноликую — её дом. Ну, всё точно, как в Школе Ветвей. Идём. Скорее. Это интересно!

Мы вышли в круглый внутренний двор, влажный и холодный после дождя. Небо серело, свет возвращался, вместе с тем, как тучи отступали дальше и дальше, всё также бессильно швыряясь беззвучными молниями.

Раньше, полагаю, здесь был стеклянный купол, теперь от него остался лишь каркас из чёрного камня с двенадцатью перекрещивающимися дугами, вздымающимися на высоту взрослых кипарисов. Весь двор зарос люпинами. Их было целое поле. Пятнистое, вымокшее, светло-розовое, синее, фиолетовое. Прекрасное.

— Алтарь Рут? — удивился я. — И, судя по живым цветам, целый и не осквернённый.

— Большая удача найти безопасное место в Иле. Хочешь подойти?

— Да. С тобой всё хорошо?

Она чуть покачнулась и её пальцы сильнее сжались на моём предплечье.

— Просто устала. Давно пора отдохнуть. Ну, же! Идём! Вон дорожка.

По пути я собрал целую охапку люпинов и когда мы дошли до алтаря Одноликой — прямоугольника из красноватого базальта, где на каждой стороне была гравировка, изображающая любимый цветок богини, остановился. Переглянулся с Идой.

— Неожиданно, — в её голосе прозвучала скрытая тревога и вместе с тем любопытство.

У подножия алтаря Рут лежали кем-то сорванные цветы. Я наклонился, изучая их:

— Свежие. Срезали не позже, чем сутки назад.

— Хорошая новость в том, что это не кто-то из суани или даже Светозарных, — задумчиво заключила Ида. — Их тела не пережили бы подобной близости алтаря и люпинов. В этот двор никто из них не проникнет.

— Плохую я скажу сам. Здесь были люди. Даже так: с большим шансом здесь и сейчас есть люди. И они, раз забрались настолько далеко, могут быть опасны.

— Раз они, как мы, несут цветы Рут, то есть шанс, что они не так уж и плохи.

— Я бы поостерёгся выбегать к ним первым. Во всяком случае, пока мы не поймём, кто здесь.

— Печь большая. Мы можем и не встретиться.

Я подумал, что этот вариант, возможно, лучший. Не люблю заводить новые знакомства в Иле. Впрочем, с Идой я познакомился тоже в нём, и не сказать, что бы теперь жаловался. Скорее наоборот.

— Точно могу утверждать, среди них колдун. Только человек с солнцесветом и руной может открыть входную дверь.

— Должно впечатлять, — заметил я. — Что они забрались так далеко, и у колдуна остались ресурсы. Они, в отличие от нас, проделали весь путь пешком.

— Или нет, — Ида осматривала поле люпинов, словно искала спрятавшихся. — Вдруг они тоже нашли портал. Или им его сделали… Ты прав, Раус. Лучше поостеречься.

Я хорошенько подумал, стоит ли оставлять свой букет рядом с букетом неизвестных. Если они вернутся, то удивятся не меньше, чем мы. Но затем рассудил, что Рут, если она сейчас вдруг обратила на меня внимание, довольно сильно расстроится не получив то, что я полагал оставить для неё.

— Мы на ногах уже много часов. Надо отдохнуть и набраться сил, — я чувствовал, как шумит в голове от усталости и недосыпа нескольких дней.

— Тогда лучше нам не уходить от поля. Останемся среди цветов. Вон там, у одной из опор каркаса, — предложила Ида. — Не волнуйся. Я потрачу толику цветка, чтобы нас не застали врасплох. Никто не заметит…

Губы жгло от поцелуя.

Я всё ещё ощущал его, словно огненный перец коснулся их. Тепло, жар, потом яростный ожог — мне пришлось пройти через все стадии боли, и та проникла в меня, сжигая нёбо, язык, гортань, пищевод и наконец желудок.

Острая и в то же время медово-сладкая. От неё хотелось избавиться и… чтобы она продолжалась и продолжалась. Бесконечно-долго.

Но она исчезла и на губах осталось лишь ощущение приятного касания чужих губ.

Холодная вода серебряного озера, в котором отражался непередаваемо-огромный кровавый месяц, холодила щиколотки. Я задрал голову вверх, но не увидел никаких признаков Сытого Птаха. Сегодня он был не в настроении.

Ида сидела передо мной, в воде, обхватив руками колени, глядя куда-то за горизонт, где серебро зеркала касалось больного розового неба, сливаясь в единую нитку бесконечности, скрывая за собой высокие пики Гнезда.

Я видел её собранные в высокий хвост, мокрые на концах, липнущие к спине волосы, красивую беззащитную шею, плечи, острые лопатки… цветочную тунику из магнолии. Мой кошмар снова вернулся.

— Чего ты хочешь? — спросил я.

— Сложный вопрос, — ответила мне Ида, не обернувшись. — Даже мудрый человек не всегда может ответить на него сразу. Или… искренне. Ты сумеешь? Чего хочешь ты, Раус Люнгенкраут?…потомок Когтеточки.

Я подумал. Чего я хочу? Чтобы вернулась Элфи? Чтобы я нашёл Рейна? Когтеточку? Птицееда? Чтобы не видеть снов? Или только этого? Вернуться из Печи домой? Познать все загадки Ила? Чтобы воспоминание об Осеннем Костре навсегда исчезло из моей памяти?

— Вот, видишь. Это довольно непросто — желать, — в её голосе не было насмешки, только сочувствие. — Я желаю слишком многого. Даже больше, чем ты. Но, полагаю, на финале это не принесёт мне никакого счастья. Так всегда бывает с желаниями — они, в большинстве своём, не оправдывают наших надежд. Стоило бы себя пожалеть, но я не достойна жалости даже к самой себе.

— Ты существуешь или это мой кошмар?

Она повернулась ко мне, и я увидел, что в её светлых глазах, по нижнему краю радужек, живёт месяц Ила.

— Мне грустно. Одиноко. Тоскливо. Я заблудилась и потерялась. Почти, как ты. Но гораздо страшнее. Время и прошлое пьют мою память, шепчут о старости, которой нет. Ты знал, что люди, оставшиеся тут надолго — получают почти вечную молодость?

— Цена этой молодости слишком высока.

Ида отвела взгляд:

— Хм… мудрость у потомка Когтеточки. Это… красиво. Не зря ты привлёк моё внимание. Я всегда страшилась старости.…Трагедия не в том, что приходит старость, а что, когда это случается, никуда не уходит молодость. Она заперта внутри тебя и кричит, кричит, кричит… — её голос упал до шёпота, мне показалось, что она плачет, но сейчас, когда моя собеседница снова отвернулась, я не видел её лица. — Я ошиблась, торгуясь с Илом. Жаль, что ты мудрее меня. Не важно.

— Что не важно?

— Это