Птицелов - Алексей Юрьевич Пехов

— Я вижу не порядок, а заросший луг.

— Ил — это колдовство. В той или иной степени. А оно здесь во многом подчинено цветам и растениям. Проявление магии в виде цветов у Светозарных и их соратников, к примеру. Или, далеко ходить не надо, те же солнцесветы — основа основ. А здесь следов старого колдовства разлито столько, что всё цветёт без малейшей капли света. Полагаю, что даже внизу, где были печи и мастерские, всё превратилось в прекрасные луга.

— Но мы не будем проверять.

— Конечно не будем. Это опасно. Там столько силы, что маятники до сих пор парят, словно безумные бабочки.

— Ты хочешь сказать, эти штуки ничем не прикованы к потолку?

Она улыбнулась:

— Нет, Раус. Никаких цепей, блоков или чего-то подобного. Ветер, дующий снизу, это дыхание остатков древнего колдовства. Он швыряет их, точно мячики для донга. Просто представь, какая сила тут была когда-то.

— Я слышу в твоем голосе гордость.

Ида убрала локон за ухо:

— И сожаление. Сожаления больше. Они бы добились настолько многого для людей, если бы не все накопившиеся противоречия.

— Имя которым одно — Птицеед.

— Отчасти. Наверное. Не знаю, — она выглянула через полупрозрачную дверь на улицу, убедилась, что там всё такой же густой мрак, и дождь тугой стеной хлещет по Илу. — Я говорила с матерью об этом. Сомневаюсь, что на них нашло общее безумие даже из-за такой мощной руны. Было что-то ещё. Люди не нападают друг на друга просто так, без старых обид.

— Ты мало была в Иле. Все, если долго находятся здесь, меняются. Впрочем, правду мы вряд ли когда-нибудь узнаем. Давай дождёмся, когда закончится ненастье, и уйдём отсюда.

— А если оно продлится полдня? Или несколько дней?

— Значит, будем ждать. У нас есть фляга воды, еды хватит ещё на сутки. Дальше посмотрим. Стоит отдохнуть перед долгим путешествием.

— А с ветром, который дует снизу, что мы будем делать? Точнее, что мне делать?

Я озадаченно посмотрел на неё:

— Требуются объяснения. Он опасен?

— Опосредованно. И только для нашего будущего, если случатся какие-то неприятности. В ветре старая сила и она жадная до чужого колдовства, поэтому забирает его. Я уже потеряла один угол на своём шестиугольнике, а значит теперь смогу использовать на одно заклинание меньше. Останемся здесь — все мои сектора опустеют.

Как-то, уже кажется очень давно, столько событий прошло, в Шестнадцатом андерите, я гадал, сколько у неё свободных заклинаний. Колдуны обычно о таком не рассказывают. Особенно незнакомым людям. Так что произнесённое ею сейчас — довольно высокая степень доверия, возникшего между нами.

— Сектора… — пробормотал я.

В её светло-карих глазах заплясали весёлые совята:

— У меня их два, если тебе интересно. И ещё полусектор. Очень не хочу их терять и восстанавливать. Они могут понадобиться в любой момент, хотя силы солнцесвета и не хватит, чтобы потратить их все.

Подсчёт не составлял труда. Два и половинка — пятнадцать заклинаний. Дери меня совы — это много. Обычно у колдунов в два раза меньше, чем у неё. Рут Иде благоволила.

— Тогда, и вправду, стоит уйти, хотя бы на время, — согласился я, думая, какие, куда более серьёзные, опасности могут ждать нас в глубине Печи…

Гул маятников стих за спиной, стоило лишь пройти по первому из коридоров, попавшихся нам на пути. Исчезли растения, сменившись простыми каменными стенами и пустыми дверными проёмами, ведущими в редкие комнаты.

Вместе с растениями пропали и каштановые люстры. Их сила уже не долетала сюда, и чтобы рассмотреть хоть что-то вокруг Ида использовала колдовство. По её распущенным волосам, в такт ударам сердца, стали пробегать волны кобальтового света, и вся причёска засияла, словно какое-то невероятное существо в волшебном лесу. Глаза тоже стали ярко-сапфировыми и в их глубине, отзываясь на магию, крутясь по радужке, словно стрелки по циферблату, заскользили золотые песчинки.

— Что? — спросила она у меня.

Я прочистил горло:

— Очень красиво.

— Спасибо. Они ведь тоже это должны были видеть? Светозарные. Красоту колдовства?

— Полагаю, да. Но после оно стало лишь инструментом к цели. Оружием.

— Средством выживания в Иле, — тихо прошептала Ида. — Ил медленно убивал их. Отравлял. А они сперва не понимали этого… Ведь на Когтеточку он не действовал? Значит, и другие будут в безопасности. Когда я думаю об этом, мне становится страшно. От трагедии, масштабе потерь среди лучших. Где та грань, когда легендарный герой становится легендарным злодеем? Хотела бы я заглянуть в прошлое. Хотела бы всё изменить. Впрочем, нет смысла жалеть о том, что никогда не случится и уже оставило след в настоящем. Давай побудем здесь, и вернемся ко входу через несколько часов. Возможно, гроза уже закончится.

Она расстелила плащ Ларченкова, мы сели в кругу кобальтового света. Её рука оказалась в моей, и мы слушали долетающий даже сюда стрёкот «цикад».

— Всё же странное это место, — сказал я.

— Для не колдуна. Школа Ветвей создана по подобию Печи. Во всяком случае, центральное здание. Я только оказавшись здесь — это поняла. Внизу мастерские, наверху лаборатории.

— Лаборатории?

— В Школе. А здесь должна быть лаборатория, где Мастер Ламп вместе с учениками и товарищами придумывал и испытывал свои открытия в магии. Где-то там, — Ида ткнула пальцем в потолок. — Возможно, старые архивы, библиотека…

Она заметила мою задумчивость:

— Тебе любопытно так же, как и мне?

— Есть немного, — признал я. — Не каждый раз удаётся оказаться в легендарных местах, связанных с моим предком. Тайны манят, а я слишком любознателен, и сейчас во мне борется осторожность с желаниями исследователя.

— Если говорить об опасностях, то здесь не может быть тварей Ила. Даже седьмых дочерей. Печать входных дверей способен открыть только колдун.

— Это меня и останавливает. Встретиться нос к носу с очередным суани — очень неприятная перспектива.

Она подумала немного:

— Они не обязательно должны быть здесь. Я не стану настаивать, ты специалист по Илу и лучше меня знаешь его опасности. Но я бы рискнула. Вряд ли когда-нибудь нам доведётся сюда вернуться.

— Знаю одно, мой брат точно не простил бы меня, оставь я вотчину Мастера Ламп без изучения, — вздохнул я. — Он назвал бы меня трусливым воробьиным хвостом.

— Никто не хочет прослыть воробьиным хвостом, —