Птицелов - Алексей Юрьевич Пехов
Я с трудом заставил себя подняться, выпрямиться, слыша, как от камзола с тихим треском отваливаются льдинки, обхватывающие его хрупким панцирем. Сунул ладони подмышки, грея стылые пальцы, посмотрел на насмешливый розовый месяц, висящий над чёрными, словно тушью нарисованными, ветвями деревьев.
— Дери. Меня. Совы.
Так быстро я в Ил ещё не путешествовал.
Теперь, когда я выпрямился, талая вода потекла с волос за шиворот, противно холодя спину, стало ещё более неуютно. Ногти, отходящие от мороза, кололо, словно под них загнали невидимые иголки, колени и локти оставались чужими, но к коже постепенно возвращалась чувствительность.
За спиной захрипело, я резко (насколько здесь вообще применимо слово «резко» для человека, едва не превратившегося в ледяную статую) обернулся. Болохов лежал на траве, остекленевшей после мороза, седой от инея, закатив глаза, руна хрустела у него на зубах.
Я помянул сов, бросился к нему, ломая подошвами ставшие хрупкими стебли, пытаясь на ходу отстегнуть ремень, на котором болтались ножны Вампира.
Плохо! Дери совы, может быть даже очень плохо!
Если он только инстинктивно вспомнит, как её коснуться, пока лежит не жив, не мёртв, от меня мокрого места не останется.
Я повернул его на бок, с третьей попытки сунул в зубы кусок ремня, а затем удерживал его голову на коленях, пока дыхание не стало ровным. Проверил пульс, зрачки. Вытащил руну. Посетовал про себя, что нет ничего из того, что я беру с собой в подобное путешествие. Это бы облегчило проблему, но из наличия у меня было лишь… ничего. И этим Болохову придётся довольствоваться прежде, чем Рут взвесит его на весах своих ожиданий, надежд, сомнений, вины и долга, чтобы решить дальнейшую судьбу росса.
Я видел всякое в Иле. Когда люди выживали после когтей жеребёнка и когда умирали от незначительной занозы. Тут уж как повезёт. И очень надеюсь, что мой невольный спутник выберется.
Я позаботился о нём, как мог. Точнее используя тот минимум, что был мне доступен, хотя и сетовал про себя, что отдал бы сейчас многое за дырявое походное одеяло, которое бы подарило хоть каплю тепла.
Ну, а потом я сидел и смотрел на ненавистный месяц, а он смеялся надо мной беззвучно.
Болохов очнулся, я услышал, как у него изменилось дыхание:
— Если ты не собираешься отправляться к Сытому Птаху, то подай какой-нибудь знак, — любезно сообщил я ему.
Росс открыл глаза, изучил меня внимательно, после задумчиво. Сел. Сухие листья, которые я на него навалил, шелестящими рыбьими чешуйками посыпались вниз, застревая в одежде.
— Долби меня дятлы, — сказал он с некоторой неуверенностью. — Кой ты это насыпал?
— Ты мёрз. А я не способен создавать огонь по щелчку пальцев. Пришлось выкручиваться.
Он осторожно сплюнул:
— Такое ощущение, что я жевал какую-то дрянь.
Я показал ему свой ремень с отпечатками зубов. Отдал руну.
— Ясно, — помрачнел он. — За мной должок.
— Главное, чтобы это не входило у тебя в привычку.
Усмешка.
— Как ты себя чувствуешь?
— Словно аист выклевал все мои внутренности, а после туда набили игл, булавок, гвоздей и ещё какой-то острой дряни. Какая ещё острая дрянь бывает?
— Мир полон острой дряни. Копья?
— Копья тоже подходят, — одобрил он. — А ещё хочется пить. У тебя есть вода?
— Ручей в трехстах шагах. Я принесу. Позволишь взять твою сумку? Она из кожи.
Колдун мотнул головой:
— Нет уж. Там ценное.
Признаюсь, это не в моих правилах, но его сумку я проверил, пока он валялся. Вдруг бы мне повезло найти там огниво или даже каштановую свечу. Люди разные, и порой носят с собой совершенно необычные вещи. Болохов многих из них превзошёл — кроме солнцесвета, который он получил от Капитана, был трофейный цветок со склада, а ещё сложенная в пакет из странной непромокаемой бумаги рвота его дочери: каша, кровь, все дела. Уверен, более необычной вещи в чужих сумках я ещё никогда не находил.
— Дойдёшь?
Он аккуратно встал. Помедлил немного, проверяя всё ли в порядке, сделал шаг и, заметив, что я собираюсь идти за ним, произнес:
— Если ты не затем, чтобы напиться, сиди. Сам справлюсь. Не маленький.
— Если тебя кто-нибудь сожрёт, вспомни, что я хотел помочь.
— Подавятся, — он достал руну.
Но я всё равно поднялся следом за ним, отвечая на его раздражённую гримасу.
— Мне тоже захотелось пить.
— Странный ты всё же человек, Медуница, — сказал он, уже отвернувшись.
— Жажду конкретики.
Колдун молча дошёл до ручья — узкой рваной трещины через поляну, проползшей между красноватыми древесными корнями, лижущей их и светло-зелёные, покрытые водорослями камни.
— Не могу в тебе разобраться. Поэтому и странный. То ты мягкий и щепетильный, в вопросах, которые не требуют этих эмоций. То жёсткий. Мы не очень ладим, но ты всё равно заботишься о том, кто в заботе не нуждается.
— Это ты думаешь, что тебе не нужна помощь. Иногда необходимо быть милосердным, — сказал я. — Как с тобой, когда ты бился в припадке. Иногда стоит быть жестоким, как с тобой, когда ты творишь ненужную дичь ради этой самой дичи. Помнишь ту стоянку поисковиков рун два года назад?
Конечно, он помнил. Я тогда его едва не убил, спасибо, Капитан остановил. Впрочем, буду честен, высок шанс, что он убил бы меня быстрее, если бы руна в тот момент оказалась у него во рту.
Ничего не сказав, он напился из широких ладоней, после сплюнув прямо в ручей, а затем, встав на четвереньки, окунул туда голову. Почти полминуты он провёл в такой позе, затем вынырнул, отфыркиваясь, стряхивая с себя ледяную воду, вытирая усы.
— Хорошо меня накрыло.
— Не удивительно, — хмыкнул я. — Мы попали в ловушку портала. Настоящего, работающего портала драных совами Светозарных. Я о таких фокусах читал только. Так делали ещё во времена Когтеточки. И вот у нас туннель в Ил со всеми последствиями вроде перспективы превратиться в ледяное изваяние в момент почти мгновенного перехода.
— Я понял, что произошло, — последовал мрачный ответ. — Странно, что с тобой этого не случилось.
Ну вот уж ему точно не стоило знать правду о моём происхождении.
— Говорят, колдунам в первый раз такое гораздо тяжелее,
