Птицелов - Алексей Юрьевич Пехов
— Вы правы, ритесса, — Август забрал у слуги заряженный пистолет. — Антон, надо уходить. Здесь ловить уже нечего. Что-то интересное нашёл?
— Угу, — колдун за волосы поднял то, что я определил, как голову. Точнее, как часть головы. — Полюбуйтесь.
Он бросил этот предмет нам, голова пролетела, глухо упала, и Ида сделала шаг назад.
— Антон, тут дама, — укорил Август, и колдун, не меняясь в лице, ответил:
— Простите мои манеры.
Всем было понятно, что своими манерами он вполне доволен и извиняется только потому, что его вынудили.
— Дери меня совы, — сказал я, подходя ближе и глядя на то, что осталось от лица. Мало, но вполне достаточно, чтобы узнать в этом израненном творении — моего помощника в медицинских делах «Соломенных плащей» — Бальда.
— Вечер неудач, — цокнул языком Капитан, бросив единственный взгляд на останки бывшего наёмника. — Но я ни о чём не жалею. Иначе мы бы тоже стали прекрасными аметистовыми статуями.
— Собаке собачья смерть, — Болохов вытирал окровавленные пальцы об одежду. — Судя по тому, что мы здесь нашли — поделом.
— Только ниточка оборвалась.
Росс скривился:
— Когда в ниточке столько колдовства, она не может оборваться. Рано или поздно где-нибудь выплывет. Стоит подождать. Кстати, ритесса. Вы чувствуете?
— Солнцесветы. Два или три. В этой комнате.
— Ты и колдуна прибить смог?
— Было бы отменно, Раус, но не думаю. Иначе кто тогда запечатал вход? — ответил на мой вопрос Август. — Полагаю, это запас, который они не смогли унести с собой.
— Целых три цветка? — даже Ларченков не смог сдержать удивления. — У каких-то опарышей?
— Или два, — поправила его девушка. — В тех ящиках.
Болохов извлёк нож, поддел уже разошедшиеся доски, где из прорехи торчала солома, сломал крышку. Осторожно раздвинул эту самую солому, извлёк стеклянную колбу, в которой бледно светился цветок знакомой формы, показал нам.
— Две штуки. Уже начали увядать. Им по несколько месяцев каждому.
— Маркировки? — процедил Капитан.
Колдун взглянул на заднюю крышку капсулы, которая, в отличие от остальной колбы, была металлической:
— Угу. Армейские.
— Со склада?
Болохов пожал плечами, без сомнений сунув колбу в свою сумку, подхватил вторую, передал Августу:
— Ничего в таком не понимаю. Сам смотри. Вот твоя ниточка, Медуница. Не ниточка, целый драный совами канат. Подобный склад должен быть под жёстким контролем, если что-то утекло и начнут копать, то такого нароют…
— Позвольте, — Ида протянула изящную руку, и Капитан без сомнения отдал ей солнцесвет. — Может быть, он и украден со склада. Но… полагаю, я знаю его природу. Литеры Ü и B. И номер. Восемь. У тебя какой?
Болохов взглянул на крышку:
— Шесть.
— У меня был четвёртый. Литеры — это сокращение от «Рейд к улью». Номера — цветы, которые урия выделила на этот поход для сопровождающих колдунов. Перед вами, риттеры, солнцесветы, которые использовались, а точнее были не использованы в последнем рейде Авельслебена.
— Кто-то под шумок, когда полки теряли людей и пушки, заграбастал сокровище в свои руки, — пробормотал я. — И это списали на потери. Ловко.
— Если бы мы не нашли.
— Например, кто-то из Третьего Линейного полка, — произнёс я и, поймав взгляд Иды, улыбнулся. — Надеюсь, я не прав.
— Голова разберётся. Эм… Любезный! В чём дело? — Капитан обращался к Ларченкову, который уже с минуту крутился у ковра.
— Под ним что-то есть, — глухо сказал он, не обернувшись. — Запах…
Он попытался приподнять нижний правый угол, но ковёр оказался надёжно прикреплён к стене. Росс дёрнул ещё раз, на этот раз сильнее, послышался треск ткани, но всё ещё ничего не изменилось.
— Шта же въняеть, дядь? — обеспокоенно спросила Ида, внезапно переходя на росский. — Кожи лихарадство?[6]
— Илом. Ил тулиться![7] — с этими словами Ларченков рванул третий раз, ковёр жалобно затрещал и рухнул всей тяжестью вниз, едва не накрыв собой росса, успевшего отскочить, но уронившего топор.
Мы уставились на стену.
Вся она была… словно бы украшена кусочками бамбука, который наклеили срезами к зрителю. Множество множеств круглых отверстий, сквозь которые было видно множество множеств мест.
Всех их объединяли лишь: розовое нездоровое небо и злой месяц, глядящий на нас голодным безжалостным чудовищем.
И тогда Бёрхен, который не выносил этого места, протяжно закричал…
Глава двенадцатая
Колобок
Это было как рождение.
Нет.
Как смерть.
Конец всему. А уж я-то в этом кое-что понимаю.
Нет.
Как росская зима. Суровая и жестокая. Убивающая без всяких эмоций. Равнодушно. Походя. Тех, кто по собственной воле ушёл от тепла, затерялся средь заметённых дорог и полей, куда в такую пору не решаются выходить даже оголодавшие волки.
Всё было стылым. Морозным. Почти родившимся. Почти мёртвым. Застывшим «между».
Стоило бы вспомнить, с чего всё началось. Кажется, мифический Сытый Птах где-то раздобыл огромный шприц, набрал в него лунного света, а после, схватив меня за шкирку, воткнул горячую иглу куда-то в затылок, а может в основание черепа.
Холод лунного света, прокля́того жестокого дома Сытого Птаха, про́клятого во веки веков самой Рут, проник в мои сосуды, побежал по ним, заморозил, обратил в бьющуюся в агонии лягушку, навсегда лишившуюся тёплого благословения солнца, балансирующую на грани вечной спячки.
Мои глаза покрылись инеем, сердце едва билось, мышцы превратились в камень и застыли.
Я перестал существовать, летя куда-то вверх, в небо, безвольным бревном.
Тени. Замёрзшие тени мелькали. Я знал их. В прошлой жизни. Считал друзьями. А одну из них… кажется даже ближе, чем другом. Они летели, такие же замороженные, бесконтрольные, обгоняя друг друга, на луну к Сытому Птаху, ломая хрупкий лёд пространства, заставляя снежинки вихрем закручиваться вокруг тел.
Кто-то остался позади. Кажется, Капитан. Да… Так его звали. Он хватал руками саму суть льда, ярко-голубые сияющие шары, отчего его руки взрывались вспышками. Я попытался сделать вдох, но холод уже выел мои лёгкие. Из последних сил потянулся к женщине, но она унеслась вверх, к луне, а после, потеряв последние силы, я врезался в кого-то, мы закувыркались, набирая скорость… и рухнули на лёд.
Давящая боль в ушах.
Всё.
— Ддери мменя ссссовввы! — стуча зубами от холода, просипел я.
Я стоял на четвереньках, среди
