Птицелов - Алексей Юрьевич Пехов

— В тепле, — Капитан указал на массивное здание с яркими огнями, стоявшее первым на улице.

Я узнал его, и холодок от чужих воспоминаний пробежал у меня по спине прежде, чем я вышвырнул их из головы. «Берёза», то самое злополучное заведение, где несколько ботаников попали в смертельную ситуацию, которая в итоге привела к гибели солнцесветов на полях Каскадов, и мы до сих пор расхлёбываем последствия произошедшего.

Забавно, как всё крутанулось, и я внезапно оказался там, где началась история, которую устроили по крайней мере двое Светозарных.

— Почему здесь? — спросил я у Августа.

— Близко к нашей цели. А место очень приличное и его хвалят. Не мокнуть же под дождем. Сейчас проверю, принято ли моё приглашение.

Он потянул дверь на себя, на мгновение выпустив на улицу оранжевый свет множества каштановых ламп, а также тёплый воздух, пахнущий свежим тёмным хлебом, мясом, ягодой и наваристым супом. Я услышал смех, гомон, звяканье бокалов, дудки и скрипку. Дверь закрылась, отрезая всё это веселье, оставив меня наедине с Болоховым.

— С дочкой всё будет в порядке?

— Как и со всеми другими колдунами Белой ветви. Неприятное пройдёт. Она станет сильнее. Не беспокойся за неё, это моя доля.

Как человек, воспитавший одну маленькую девочку, я вполне понимал его тревогу, пускай он и старался не показывать её чужакам, вроде меня.

— Слышал, что тебя взяли в оборот ребята из конторы Головы.

— Всякое случается, — нейтрально ответил я. — Будем считать, они ошиблись.

— Угу, — он чуть прищурился. — Что бы ты там про меня ни думал, не хотел, чтобы ты кончил облепленный голодными чайками.

Я хохотнул:

— Очень мило с твоей стороны сказать это.

— Шкурный интерес. Пока ты жив, отряду легче. И мне часто меньше работы.

— Я всё же спрошу, ибо это не даёт покоя. Зачем ты взял содержимое тарелки?

Он покосился на меня:

— Не думал, что тебя это волнует. Рвота знатливой, в которой есть кровь — для колдуна Белой ветви, что для Толстой Мамочки пушка.

— Хотел бы я это увидеть.

Глаза из-под шляпы блеснули:

— Нет. Не хотел бы. И я тоже. Но как говорит наш славный Капитан: существуют неприятные нюансы и к ним следует быть готовым. Надеюсь, Ветка ошиблась.

— Такое случается?

— Со знатливыми? Сплошь и рядом. Предсказания, как текучая вода — меняются от многих раскладов. И всё же тревожно. Долбанный дятлами Никифоров. И Плакса. И ты. Плохая ночь впереди. Плохая луна. Лучше бы всего этого не было, — дверь за моей спиной распахнулась, вновь наполняя улицу гомоном и запахами, и Болохов пробормотал: — Интересно девки пляшут.

Я обернулся, ощутив знакомый аромат, и нос к носу столкнувшись с не менее, чем я, ошеломлённой Идой, за которой горой возвышался Ларченков. Она — в плаще, светло-сером платье, с перламутровыми серьгами в виде маленьких цветков магнолии. Он — при топоре и тяжёлом плаще на плечах.

— Ритесса, какая встреча, — сказал я, целуя перчатку и чувствуя, как её пальцы легко сжимают мои, в знак приветствия. — Кое-кто не потрудился предупредить меня о встрече.

— И меня.

За разъяснениями мы повернулись к Августу. Он выглядел донельзя довольным, как проклятущий аист, только что нашедший в пруду аппетитную жирную лягушку.

— В своё оправдание хочу сказать — не был уверен, что госпожа Рефрейр получит сообщение от моего слуги вовремя и сможет успеть на встречу. Так что считайте наше рандеву невыносимо приятным сюрпризом.

— Мудро, — оценил я его идею пригласить Иду. — Хорошее решение.

Болохов хмурился, но молчал. Приглашение колдуньи он явно не одобрял.

— Ну, друг, — укорил его Капитан. — Неужели ты не рад столь прекрасной ритессе в нашей компании?

— Ты ставишь меня в неловкое положение, — огрызнулся росс. — Просто стоит ли вмешивать в грязные делишки отряда утончённую госпожу? Справились бы сами. Не обижайтесь, ритесса.

— Ни в коей мере. Просто тогда ваши дела будут, и впрямь, грязные. Как вы собирались узнать правду? Пытками? Кровью? Побоями?

По лицу росса было видно, что, если понадобится, он не дрогнет. Впрочем, чего уж тут вешать на него всех зимородков? В плохих обстоятельствах я тоже перестаю быть добрым малым, хотя Рейн бы посмеялся над моими потугами становиться жестоким. Он до последнего считал, что его школа научила меня слишком малому.

— Отличный вариант, коллега, — одобрила Ида и от слова «коллега» у Болохова разве что зубы не свело. — Но обычно, когда государство хочет допросить кого-то и получить правду, приглашают Кобальт, а молоток оставляют на более подходящие времена. Ну, или же его используют те, кто не может себе позволить пригласить меня.

Она очаровательно улыбнулась нам всем. Ларченков шумно вздохнул, точно конь. Этот тоже не одобрял всего происходящего и считал, что хозяйка должна находиться уж точно не здесь и не с нами.

— Ваши аргументы неоспоримы, ритесса, — признал Болохов, касаясь края шляпы. — Давайте пойдём простым путём, раз уж Рут принесла нам на ладонях такую возможность.

— Тогда хватит разговоров и показывай дорогу, мой друг, пока опять с небес не полило, — предложил Капитан.

Через несколько шагов, я ощутил, что плечо Иды коснулось моего плеча. Глянул на неё, увидел лукавую улыбку. Улыбнулся в ответ. Если бы за спиной горой не нависал проклятый Ларченков, я бы назвал нашу встречу совершенно идеальной.

Никифоров жил в одном из мрачных трёхэтажных доходных домов, в десяти минутах от «Берёзы», если идти вниз по улице, к реке. Небогатый, рассчитанный на работников мануфактур Мельниц, один из десятка в череде одинаковых строений, скрывающихся за аллеей старых неухоженных лип.

У одного из трёх подъездов, на брёвнышке, под фонарём, дымили трубками два старика, передавая друг другу бутылку с мутной жидкостью молочного цвета. Разило от них за десять футов, так что глаза слезились. На нас они сперва глянули без всякого интереса, затем разглядели костюм Болохова, почтительно встали, поклонились. Он, к моему удивлению, склонил голову в ответном приветствии. Стремительно вошёл в распахнутую дверь тёмного подъезда.

Квартира Никифорова оказалась на первом этаже, в самом дальнем конце коридора. Под стеклянным колпаком горела обычная свеча, света от неё было даже меньше, чем жалости у Светозарных. За дверью неохотно, с какой-то щемящей тоской, звучала гитара. Струны не пели,