Птицелов - Алексей Юрьевич Пехов

Я кивнул, и это не выглядело кисло. Болохов, при всех наших с ним не-отношениях — большой дока в том, чтобы прикрыть спину, когда становится уж слишком горячо. Ни один разумный человек не откажется от подобного сопровождения.

— Если Никифоров виновен, то хочу посмотреть в его глаза. Глаз. Так что я с вами. Какая ветвь у твоего друга?

— Предпочитаю не торопить события, — Капитан быстро глянул на меня. — Но, если позволишь, мы проведём время у тебя до ужина.

— Будьте моими гостями.

В этот момент Ветку совершенно внезапно стошнило прямо в тарелку. Кашей и густой тёмной кровью. Она сидела прямо напротив меня, и я дёрнулся, чтобы помочь, но рука Капитана, опустилась мне на плечо, а пальцы, жёсткие, стальные, предупреждающе сжались. Я с неохотой, гася в себе внутренний протест, опустился на свое место и с недовольством посмотрел на Августа.

Этот совий сын улыбался! И даже его глаза потеплели, как не должно быть, когда плохо маленьким девочкам.

Болохов порывисто встал, подхватив на пути одну из салфеток, лежащих на столе, и вытер побледневшей дочери уголок губы, с которой стекала кровь. Заглянул в глаза, приложил ладонь ко лбу.

Было непривычно видеть его таким. Нежным. Участливым. Заботливым. Даже столь жёсткие люди, как он, порой раскрываются с совершенно иной стороны, если рядом те, кого они любят.

Его жена появилась практически мгновенно, словно ждала случившегося, забрала девчонку, но та, прежде чем уйти, серьёзно посмотрела на отца, сказав:

— Ово мало ствар. Завечаю вечерас скорополучно зарудить више излити[4].

Я не понял, что она сказала, но Капитан, судя по тому, как сузились его глаза — прекрасно понял.

Хлопочущая Аксинья увела Ветку, идущую неуверенно и слабо, а Капитан поднял до этого нетронутую рюмку с клюквенным ликером, отсалютовал Болохову, который убрал тарелку с окровавленной рвотой со стола, поставив её под дерево.

— Поздравляю, Антон. Второй ребёнок с даром в твоей семье. Да ещё и знатливая[5].

Колдун, всё ещё несколько потерянный случившимся, рассеянно кивнул, поймал мой взгляд и чуть зло усмехнулся в усы:

— Прости, Медуница. Пугать тебя не входило в мои планы. Во всяком случае, так…

— Прощаю. С ней всё будет в порядке? Кровь… у меня есть хорошие врачи, если надо, я оплачу их работу…

— Пф!.. — он махнул тяжёлой ладонью, но спохватился, поняв, что я предлагаю, и сказал с благодарностью: — Ты добр и твоё предложение щедро, но кровь естественна и не противна её здоровью. Даже странно, что ты так хорошо знаешь Ил, но совершенно не разбираешься в Ветвях.

В своё оправдание я мог бы сказать, что в моей семье старались вообще не говорить о колдовстве. О глубинах дара. О том, чего мы избежали из-за порченой ветви Когтеточки. Словно Фрок опасалась, что рано или поздно это во всех нас пробудится, захватит, и мы станем совать руны под язык и швыряться в каждого прохожего огненными шариками. Впрочем, её опасения не были беспочвенными в той области, что если бы Рут вдруг решила пошутить, и кто-нибудь среди нас родился с даром, на этом бы ветвь Люнгенкраутов и прервалась.

Во дворце Первых слёз не стали бы терпеть настолько большую угрозу их власти. А вдруг потомок ничуть не уступит силой предку и потребует то, что считает своим по праву?

— Это проявление пробуждения волшебства в человеке, Раус, — объяснил Август. — Точнее, в человеке с Белой ветвью. У остальных всё проще. Нас пробуждают, вернее встряхивают лет в двенадцать, чтобы убедиться, что есть талант. А потом уже окончательно в пятнадцать, в Школе Ветвей или перед поступлением туда, когда с помощью солнцесвета дару дают то, что колдуны называют «теплом». Но у россов, как видишь, свой путь. Куда более тяжёлый.

— Иногда я думаю, что лучше бы ни у меня, ни у них такого никогда не было. Это непросто. Особенно поначалу. Особенно для девочек.

— Да, — согласился Капитан, бывший носитель Зелёной ветви. — Но когда она вырастет, то своей силой размажет папеньку по стенке, если тот будет ей перечить. Большой потенциал.

Болохов от этих слов чуть повеселел, усмехнулся в усы:

— Я Ветку на руках ношу и носить буду. Ладная выйдет девка и колдунья. Вся семья гордится.

— А что она сказала прежде, чем уйти? — полюбопытствовал я.

— Что сегодня прольётся много крови, Медуница, — охотно сказал Капитан, кажется очень довольный этому обстоятельству. — Девочка видит тени грядущего. Выходит, мы на верном пути.

— Главное, чтобы не наша кровь, — хмуро произнёс росс.

— Расслабься, Антон. Мы совершенно, абсолютно бессмертны. Самая большая беда сегодняшним вечером, которая нас ждёт — это промокнуть во время дождя.

Капитан не ошибся насчёт дождя.

К закату, когда солнце уходило за море, облака окрасило бронзой, как это здесь бывало, когда вот-вот должна была начаться гроза. Свет упал на город, на несколько минут превратив его в отлитый из металла памятник всем тем свершениям и неудачам, радостям и горестям, что помнил Айурэ. А после потускнел, умер, роняя скипетр власти, который подобрали сумерки вместе с пришедшей непогодой. И сразу же мгновенно стемнело, как это бывает в летние южные ночи.

Мы шагали по мокрым, опустевшим улицам и в моих ботинках совершенно не изящно хлюпало.

Болохов выдал нам плащи, длинные, до пят. Сам шёл первым, указывая путь и держа в левой руке закрытый фонарь с яркой каштановой свечой. Тени вокруг колдуна искажались, прыгали, пускались в пляс, а после, отпрянув, сливались с мраком вдоль домов, словно ощущая его тёмную натуру. На дождь росс плевал — его плащ был короче наших, да к тому же распахнут на груди. С полей широкой шляпы нитками бисера слетали капли. Опираясь на толстую трость, в коротких штанах, длинных алых чулках и парадных башмаках с золотыми пряжками, он казался среди ненастья странным чужеродным объектом.

По Талице носители Белой ветви предпочитают ходить при полном параде, чтобы местные видели и понимали, кто перед ними. Но сейчас, по моему мнению, сие абсолютно излишне — в округе нет даже мокрого воробушка.

Из череды тёмных переулков мы выбрались как раз в тот момент, когда небо чуть убавило свою печаль и дождь ослабел.

— Пришли. Его дом в конце этого