Птицелов - Алексей Юрьевич Пехов
— Матушка, позволь представить тебе моего доброго друга риттера Рауса Люнгенкраута, — Ида была очень церемонна.
Женщина протянула мне левую руку для поцелуя.
— Ритесса Рефрейр, я рад знакомству и польщён вашим приглашением. Надеюсь, в скором времени вы будете в добром здравии.
— Просто Альбертина, пожалуйста. Для друзей моей дочери и моего дома ни к чему церемонии, Раус. Вы ведь позволите так называть вас? — голос у неё был мелодичным и спокойным. Звучало в нём и достоинство умной женщины и совершенная юность девчонки.
— Конечно, Альбертина. Мне будет приятно.
— Замечательно. Присаживайтесь. Позвольте предложить чаю.
Компаньонка госпожи подвинула ко мне глубокое кресло, стоявшее в углу, налила в алую фарфоровую чашку тёмный напиток, пахнущий бергамотом. Ида, отказавшись, присела напротив.
— Я, как и мой муж, хочу поблагодарить вас за участие и неоценимую помощь, которую вы подарили моей семье, оказав поддержку моей дочери. Подумать только — вам пришлось противостоять настоящему суани, а после мозготрясу.
— Вы преувеличиваете мои заслуги, Альбертина. Я польщён. Но спешу сказать, что ритесса Рефрейр, сама отлично справлялась, и без её способностей я бы не выжил.
— Что же, — она не смогла спрятать улыбку. — Значит вы ещё более ценное знакомство, чем я считала, раз столь щедро делитесь славой. Нет, нет. Не убеждайте меня. Я вполне осознаю и оцениваю таланты моей дочери. Не только как мать, растившая это дитя, но и как колдунья, способная оценить силу и дар другой колдуньи.
— Я не говорила ему о твоём даре, — произнесла Ида. — Как-то не было случая.
— Сразу поняла это, дорогая, оценив его пожелание мне доброго здравия. Неведенье простительно, Раус. — Альбертина увидела, что я приподнял брови, не понимая, о чём речь, и избавила от одеяла правую руку.
Только воспитание, вбиваемое с детства в людей, подобных мне, а ещё долгие путешествия по Илу, заставили моё лицо остаться бесстрастным, когда я изучал её предплечье, запястье и пальцы.
Они были из аметиста, фиолетового кварца, прозрачные и невероятно красивые, когда грани ловили свет. А ещё… живые.
Разумеется, живые.
Пальцы, теперь не очень-то человеческие, созданные из тяжей кристаллов, прекрасно шевелились, обладая завораживающей грацией.
— Не могу понять вашу реакцию, Раус, — теперь её рука лежала рядом со здоровой, уже не скрываясь. — Какие чувства у вас сейчас?
— Сострадание, ритесса.
— Оно меня утомило много лет назад. И что-то еще?..
Я помедлил:
— Удивление. Колдуны Аметистовой ветви редко доживают до тридцати. Простите. Это довольно бестактно.
— Рут благоволит ко мне. Тридцать давно миновали, а я ещё жива. И, надеюсь, так продолжится и впредь.
— Я тоже, Альбертина.
— Но, скажу честно, жаль, что мы, отправляясь в Школу Ветвей и пробуждая свой дар, касанием к руне и солнцесвету, не знаем, какую ветвь нам уготовано получить, исключая россов, разумеется. Иначе, я бы десять раз подумала, прежде, чем ставить своей целью дорогу колдовства. Я разговаривала об этом с Идой, когда в ней тоже нашли способности и она собиралась начать учёбу. Риск получить такую же ветвь, как у меня, был довольно велик.
Ида смотрела прямо:
— Это не остановило тебя. Не остановило и меня. И твои страхи не оправдались.
— Разум приходит с возрастом. Только тогда начинаешь жалеть об упущенных возможностях. А когда я была, как ты, меня тоже никто бы не отговорил. Вполне помню себя и понимаю тебя. Но была обязана попытаться предупредить любимую дочь об опасности.
Я кашлянул в кулак, прерывая этот, как видно бесконечный и старый спор о рисках призвания:
— Простите, я, как и любой обыватель, не связанный с колдовством, знаю лишь примерные особенности аметиста. То, что вы можете забирать жизнь у живых существ, их силу, оставляя её себе или передавая другим. И то, что чем чаще колдун использует свой дар, тем сильнее и быстрее «откат» в виде кристаллизации тканей. Обычно, когда приходит смерть у колдунов и колдуний поражены пальцы или ладонь…
Мой вопрос повис в воздухе. Точнее я просто не решился его задать. По всем расчётам, мать Иды уже давно должна быть мертва. Потому что повреждений у неё намного больше, чем просто пальцы и ладонь. А она всё ещё жива.
— В вас говорит любопытство исследователя Ила, Раус? — она ничуть не смутилась. — В колдовстве есть правила, но исключений в них не меньше. Мы до сих пор не знаем всех секретов волшебства. И я тому примером. Потому что половина моего тела — аметист. И поражён даже позвоночник, не говоря о ногах. Я не чувствую ничего ниже груди, не могу двигаться, навечно прикована к кровати, или креслу, когда меня переносят на нём в другую комнату.
— Сочувствую, ритесса.
Она мягко улыбнулась:
— Вижу по вашим глазам, что вы сделали правильный вывод. Да. Всё так. В молодости я без всякого намёка на самосохранение использовала дар, без сожаления растворяя руны и опустошая солнцесветы. Но смогла разгадать секрет, и найти тот баланс, что позволяет мне использовать особенности Аметистовой ветви, принося себе не только вред, но и пользу.
— Матушка говорит о том, что она научилась выживать, — пояснила Ида.
— Скорее обманывать смерть, — усмехнулась Альбертина. — Но проще показать.
Она потянулась к табакерке на прикроватной тумбочке, открыла крышку, достала оттуда порядком оплавленную руну, сунула под язык. Её глаза на мгновение полыхнули фиолетовым, пожрав зрачки и радужку.
Я почувствовал на коже лёгкое дыхание, словно кто-то подкрался сзади и дунул мне в шею. Мотыльки, кружащиеся вокруг каштановых ламп, со стуком просыпались на пол аметистовыми фигурками. Драгоценными, но безжизненными.
— Впечатляет, — признался я. — А что делать зимой, когда из сада не летят эти ребята?
Альбертина отдала руну компаньонке. Аденка протёрла её салфеткой, убрала обратно в табакерку, сказала за госпожу:
— Есть сверчки. Сверчки из аметиста тоже выглядят красиво, риттер.
— А сколько сил даст человек, ритесса? — вопрос был закономерен, хотя и несколько бестактен. Но раз уж у нас столь откровенный разговор, я позволил его себе.
— Много, — она и глазом не моргнула. — Но заберёт столько, что не стоит и пробовать. С людьми я не связывалась со времён походов в Ил.
Ида поделилась со мной:
— Сразу после Школы Ветвей она стала работать не только для дома, но и для государства.
