Хочу от вас ребенка - Ана Сакру

Мальчишка сжался в комок.

– Ир, ну перестань, ну что ты в самом деле… – раздался мужской голос откуда—то слева.

– Помолчи! – послужило ему ответом.

Я набрала в грудь воздуха. Эта женщина наводила суету и утомляла. Пугала своего сына и отвлекала меня.

– Никита, – я протянула руку и дотронулась до взъерошенных волос парня. Провела по ним ладонью, успокаивая. – Пойдем со мной. Я тебе обещаю, я не сделаю тебе больно. Я только посмотрю, я даже прикасаться к тебе не буду.

Мальчик плакал. На вид он был щуплый и невысокий, было сложно определить его возраст. Я и не пыталась, важнее было затащить Никиту в смотровую.

Пальцы второй руки крепко стискивали край банкетки. Ему было больно. Эту боль он гасил мертвой хваткой, от чего пальцы мальчишки побелели.

Я осторожно попробовала их отлепить, ласково говоря:

– Пойдем со мной. Я тебе помогу, – перехватила тонкое запястье и потянула мальчика на себя.

Его тело поддалось, и он встал на ноги.

Я резко выдохнула.

Несомненно, это была мизерная, но победа.

Аккуратно повела мальчика к кабинету.

Повернув голову в сторону мужчины, твердо спросила:

– Вы папа?

Он кивнул.

– Пойдемте с нами.

Я толкнула вперед дверь в смотровую и пропустила внутрь Никиту и его отца.

Женщина попыталась войти следом, но я преградила ей путь, бесстрастно сообщая:

– Вы останьтесь здесь, – и закрыла перед ней дверь на внутренний замок.

За дверью женщина начала возмущаться, но мне было плевать. Я не собиралась растрачивать на нее свои силы и проявлять чудеса дипломатии, мне было не до этого.

Отец Никиты в данный момент мне показался наиболее уравновешенным, с ним я и собиралась вести диалог.

– Никита, садись сюда, – я подвела мальчика к креслу. – Вы можете присесть там, – кивнула мужчине на стул рядом с рабочим столом.

Мужчина послушно уселся на указанное место.

Никита больше не плакал, но периодически всхлипывал, сотрясаясь мелкой дрожью.

Я бросила на него быстрый взгляд. Он по-прежнему закрывал левый глаз ладонью, и мне сложно было оценить масштаб произошедшего.

Я направилась к шкафу за налобным офтальмоскопом и линзой, решив, что на щелевке посмотреть ребенка не удастся.

– Никита, а сейчас подробно расскажи мне, что случилось…– попросила я мягким голосом, пока готовила необходимые инструменты.

– М-мы…бросали с-сс пацанами д-дротики… – заикаясь, начал Никита.

– Хорошо. Продолжай.

– Играли в д-дартс. Я п-подбежал п-посмотреть, а Петька кинул… Он не сспециально!

Моя рука, удерживающая линзу, дрогнула, ноги вмиг стали ватными, а по позвоночнику будто провели наждачной бумагой.

Я замерла, а потом резко обернулась и посмотрела на Никиту, видя перед собой…совершенно другого ребенка…

Он плакал… Он так сильно плакал, что мне хотелось забрать его боль себе…

– Отошли все! Разряд! Еще!

– Отсутствие пульса на магистральных сосудах…

– Разряд! Давай же, малой…

– Нет реакции на свет…

Я крепко зажмурилась. Опустила голову и посмотрела на руки, которые мелко дрожали.

Алена, нет! Ты здесь! Бери себя в руки, бери, черт бы тебя побрал!

На непослушных ногах подошла к ребенку, села напротив, тихо, но твердо прося:

– Никита… убери ладонь. Я посмотрю.

Парнишка рвано выдохнул полной грудью и опустил руку.

Внутри меня передернуло так сильно, что сохранить невозмутимость и не выдать своего разворошенного состояния казалось настоящим подвигом.

Я привыкла видеть травмы взрослых, но дети…Это каждый раз – шок. Боль, страх и накатывающие лавиной тяжелые воспоминания из прошлого. О том, другом мальчике, примерно такого же возраста и так же мужественно пытавшегося держаться в отделении, но дрожащего худеньким тельцем как осиновый лист.

Мои ладони заледенели.

Я не собиралась проводить параллели. Не собиралась сравнивать. Этого нельзя делать, ни в коем случае. Если бы я пошла на поводу у своих чувств, я бы не смогла работать по профессии. А я осталась. Осталась для того, чтобы возвращать людей к полноценной жизни, помогать, делать все, что в моих силах. И сейчас в моих силах и руках была возможность помочь этому ребенку.

Одной рукой я приставила линзу, ладонью второй аккуратно обняла узкое заплаканное лицо, легонько приподняла веко. Вся передняя камера глаза была заполнена кровью. Я не ожидала иного, но открывшаяся картина толкнула меня в грудь кулаком.

– Никит, сюда посмотри…Молодец…Так…Не дергайся…Я понимаю, что больно. Держись. Все-все поправим… – ласково, но твердо зачастила, зная, что разговоры – это тоже своего рода обезболивающее.

Я успокаивала его и обещала себе.

Мы все исправим… Все!

У меня не было времени выискивать в этом моменте что-то фатальное и предопределяющее, времени для сохранения зрительных функций и у парня было критически мало. Никиту срочно необходимо было оперировать.

– Ну вот видишь, я обещала, что не сделаю тебе больно, – натянуто улыбнулась мальчику, который здоровым глазом неотрывно наблюдал за мной сквозь пелену слёз. – Я забираю Никиту в отделение, – повернулась к отцу ребенка. Мужчина мгновенно вскочил со стула и заметался взглядом между мной и сыном. – Отправляйтесь пока домой.

Я целенаправленно не стала говорить про операцию при ребенке. Чтобы не напугать заблаговременно.

Незамедлительно позвонила Кате и попросила спуститься. Пока мы с Никитой ждали ее, в моей голове лихорадочно кружились мысли. Нужно было кого-то вызывать. Операция сложная, травма с сильнейшим повреждением роговицы и внутренней части глаза.

Я такие больше не делала, хоть и обладала необходимыми квалификацией и опытом.

Но этот опыт был настолько травмирующим, что я зареклась делать что-то сложное и тем более под общим наркозом. И мне плевать, насколько это нелогично! Моим паническим атакам плевать даже больше!

Одна из них ожидаемо подступала прямо сейчас, проявляясь ледяными мокрыми ладонями, нитевидным, сорвавшимся с цепи пульсом и жаркими волнами, мешающими дышать.

Я рвано выдохнула, в уме прикидывая, кому позвонить. Подобная практика не нова, врачи всегда готовы к экстренному вызову, в том числе ночному.

Катя спустилась оперативно и, пока она помогала Никите устроиться на каталке, я набрала Сотникова Андрея. Он жил ближе всех, однако, длинные тоскливые гудки в телефонной трубке оглушали, отдаваясь холодом внизу живота.

Я ободряюще улыбнулась ребенку, стараясь скрыть своё состояние, отвела нездорово заблестевший взгляд в сторону медсестры:

– Кать, поднимаем.

Никита тихо поскуливал и крупно дрожал, пока мы с ней катили его к лифту. Держа ребенка за руку, рядом шел его отец, монотонно успокаивающе и бормоча о том, что все будет хорошо. И мне тоже хотелось в это верить – всё будет хорошо. Должно быть все хорошо! Просто обязано!

Только бы дозвониться…

Зайдя в лифт и щелкнув кнопкой нашего этажа, еще раз набрала Сотникова.

Бесполезно.

Чёрт!