Хочу от вас ребенка - Ана Сакру

В операционной царила привычная суета. Эта суета впрыскивала в мою кровь такой нужный и правильный адреналин, что я не представлял своей жизни без него. Как наркотин.  Как допинг. Как часть меня, без которой я ощущал себя неполноценным. Здесь, в операционной, в холодных зеленых стенах я чувствовал себя полноценным.

Как только трясущегося парня переложили на стол, подоспел анестезиолог.

– Артем Романович, – представился он.

Я видел его впервые, но был уверен – здесь каждый из нас знал свое дело.

Пока я и моя сине-зеленая ассистентка переодевались в стерильное, с пацаном остался работать анестезиолог, задавая тому вопросы.

Обычная рабочая атмосфера, кроме дышащей через раз Феечки. Её напряженное состояние было осязаемо и невидимыми волнами касалось меня.

– Ну че, Никит, какие мультики будем смотреть? Принимаю заказ! – Стоя у изголовья операционного стола и глядя на пацана сверху вниз ободряюще распинался анестезиолог.

– Я не смотрю мультики, я не мелкий, – пробурчал в ответ Никита, вызывая у присутствующих улыбку.

Артем Романович повернулся в нашу с Волковой сторону и многозначительно кивнул, давая понять, что к операции все готово.

Моя ассистентка рвано всхлипнула и шагнула к операционному столу, поправляя перчатки. Как, твою мать, на Голгофу!

Ни хрена…

В операционной должен быть только один, остро нуждающийся в помощи. Эту истину я постарался вбить в привлекательную головку зеленоглазой Феи, преградив Волковой путь и перехватив расфокусированный, полный беснующихся страхов взгляд. Её зрачки были сужены до точек, венка на виске вздулась и дрожала, когда я настойчиво произнес, заставляя Волкову сконцентрироваться:

– Алена Алексеевна, все под контролем. Моим контролем. Вы меня услышали?

Волкова замерла. Молча смотрела мне в глаза, будто и не дышала.

– Алена Алексеевна… – повторил жестче.

Она крепко зажмурилась, а когда распахнула глаза, с них словно спала пелена, а взгляд приобрел необходимую решительную ясность.

– Да.

– Отлично. Тогда работаем.

Глава 22

Алена

Яркий свет, бьющий из операционных ламп, освещал безмятежное лицо ребенка.

Никита крепко спал.

Какие сны ему виделись?

Никакие…

Вероятность сновидений во время анестезии практически исключена. Я знала, однако, мысли об этом хаотично толкались в голове в то время, как мои глаза неотрывно следили за руками Ивана Романовича.

Так странно… мысли об одном, а голова, глаза и руки контролировали хирургический процесс. На автомате. Наверное, это профессиональное?

Интересно, а Зайцев тоже так умел? О чем он сейчас думал, когда выверенными, аккуратными движениями отделял радужку?

Его большая фигура, склоненная над ребенком, ни о чем не сообщала. Он был сосредоточен.

До этого момента я не видела его в деле, и сейчас не время любоваться, но, несмотря на эту неуместность, я любовалась: этими руками и этим мужчиной, который оказался рядом. Так неожиданно, внезапно, но так нужно.

Так вовремя!

Его с нажимом брошенное «все под моим контролем» до сих пор звенело у меня в ушах, растекаясь теплыми волнами успокаивающей уверенности по телу.

Справилась бы я без Ивана Романовича? Я не знала… Не знала!

Ведь то и дело прислушивалась к звукам сердцебиения, отраженном на экране монитора.

Ровный пульс. Ритмичные удары.

Все в порядке…

– Алена, промываем камеру… – четко произнес Зайцев.

Мои руки механически начали действовать, промывая камеру от сгустков крови и фибрина, пока Иван Романович расправлял радужку.

Алена…

Алена…

Алена.

Он назвал меня по имени…

Где-то слева в груди отозвалось. На то, кто это сказал и как сказал.

Алена…

– Заправляем… – продолжил Зайцев, я кивнула.

Каждое движение, каждую свою манипуляцию он комментировал. Привык ли он так работать или…или старался для меня, но я была ему благодарна. Уверенный, четкий голос. Знающий, понимающий и твердый. Как компас, помогающий найти правильный путь. Мой фарватер. Зайцев вселял в меня твердость. Ясную осознанность, что все проходит в штатном режиме.

Спасибо, Иван Романович.

Пульс мальчика монотонно и ровно рисовал зигзаги на экране.

Спасибо, Никита.

– Шьем…

Я снова кивнула.

– Ален, может, сразу пластику сделаем? – внезапный вопрос Зайцева заставил поднять на него взгляд.

Я смотрела на уверенного в себе мужчину и боялась поверить… Боялась поверить, но, кажется, Иван Романович советовался. Советовался со мной! И от понимания этого фантастического факта по коже приятными капельками расплескались мурашки.

Пластика радужки – иная манипуляция, обычно офтальмологи проводят ее во вторую очередь после ушивания раны.  Но сейчас, когда от Зайцева исходили такие уверенные и вдохновляющие фибры, я ощущала прилив сил и непоколебимую веру в успешный исход операции.

Под медицинской маской я улыбнулась и кивнула. Пусть Иван Романович и не увидел моей улыбки, но, не сомневалась, он понял, потому что, кивнув, преступил к делу, продолжая короткими, емкими словами комментировать каждое действие.

Я почувствовала, что меня по-настоящему отпускало.

Операция подходила к своему завершению, все было хорошо, если не сказать идеально. И шансы Никиты полностью сохранить зрение стремились к своему максимуму.

Купаясь в нарастающем облегчении, я завороженно наблюдала за мужскими руками, филигранно совершавшими отточенные, на грани искусства движения.

Кажется, я никогда не видела, чтобы так «шили»!

Иван Романович, да вы просто Бог!

С замиранием сердца я наблюдала за тем, как его волшебные пальцы управляли инструментом, зашивая роговицу.

Мои щеки загорелись, грудь неуместно потяжелела, отдавая тягучим беспокойством вниз живота. Если возможно получить профессиональный оргазм, то, казалось, сейчас я была к этому близка как никогда.

Я жадно цеплялась за каждое его выверенное, но в то же время автоматическое движение, стараясь запомнить, сохранить и уложить в чертогах своей памяти, потому что Иван Романович… он…он был словно ненастоящий! Он волшебник…и из другой планеты! На моей планете я такого не видела!

У меня пересохло во рту, а Зайцев выглядел как безмятежный ручей! Боже, я сходила с ума от того, как мужчина, от которого я собиралась родить, дошивал роговицу!

Рациональная часть меня занудно нашептывала, что, возможно, дело не столько в гениальности Зайцева, сколько в испытываемом мной облегчении от того, что операцию я делала не одна и все проходило успешно. Но восхищенная женщина и врач во мне шикали на эту скучную заклепочницу и продолжали завороженно следить за мужчиной.

Тревожный писк одного из приборов, следящих за стабильностью пациента, ворвался в сосредоточенную тишину операционной.

Я резко вскинула взгляд на источник звука.

Холодный пот прошиб меня насквозь. В ушах зашумело, усиливая в моей голове противный писк до состояния сирены.

Воспоминания накатили смертоносной лавиной, заставляя покачнуться под