Я выбираю развод - Аврора Сазонова
Катя возится у плиты, готовя завтрак, но аппетита нет совершенно. Желудок сжат в тугой узел, горло перехвачено невидимой рукой, каждая попытка сглотнуть отзывается болью. Каждая мысль тяжелая, словно свинцовая, давит на плечи непосильным грузом, пригибает к земле, не дает распрямиться.
— Юль, тебе нужно поесть, — подруга ставит передо мной тарелку с омлетом, и запах яиц со специями ударяет в нос, вызывая приступ тошноты.
Киваю машинально, беру вилку, но рука застывает на полпути ко рту. Не могу. Физически не могу проглотить ни кусочка, когда внутри все кипит, бурлит, разрывается на части. Желудок скручивается болезненным узлом при одной мысли о еде, горло сжимается так, что дышать становится трудно.
Телефон на столе вибрирует, высвечивая знакомое имя. Саша. Третий звонок за последние полчаса. Не отвечаю. Не хочу слышать его голос, его требования, его манипуляции. Не сейчас, когда только начинаю собирать осколки собственной личности. Каждая вибрация отдается в натянутых нервах электрическим разрядом, заставляет вздрагивать непроизвольно.
— Он не отстанет, — Катя смотрит на вибрирующий телефон, и в голосе подруги слышится тревога, которую пытается скрыть за показным спокойствием. — Знаю таких мужчин. Будет названивать, пока не добьется своего.
— Пусть звонит, — отвечаю ровнее, чем чувствую внутри, стараясь вложить в слова уверенность, которой на самом деле нет. — Все равно говорить не о чем.
Но телефон замолкает, и через минуту раздается звонок в дверь. Резкий, настойчивый, требовательный, разрезающий утреннюю тишину как нож. Сердце подскакивает к горлу, колотится бешено, заглушая все остальные звуки, отдается в висках тяжелыми ударами. Кровь приливает к лицу горячей волной, потом также резко отливает, оставляя ледяной холод под кожей. Катя замирает с кастрюлей в руках, бросает на меня встревоженный взгляд, в котором читается вопрос и готовность действовать.
— Это он, — шепчу, чувствуя, как по телу разливается холодный пот, как руки начинают дрожать мелкой противной дрожью. — Приехал.
Подруга ставит кастрюлю на плиту, вытирает руки о полотенце решительным движением, и в этой простой бытовой последовательности действий столько собранности, что завидую.
— Не открывай, если не хочешь, — говорит твердо, подходя ближе, становясь между мной и дверью защитным барьером. — Моя квартира, мои правила.
Звонок повторяется, длиннее, громче, настойчивее, не терпящий отказа, требующий немедленного подчинения. Потом стук в дверь, тяжелый, властный, от которого дрожат петли, эхом отдается в груди. Узнаю этот стук, эту манеру требовать внимания, эту уверенность в том, что дверь откроется, потому что он так решил.
— Юля, открой, — голос Саши доносится из-за двери, приглушенный толщиной дерева, но твердый, не допускающий возражений. — Знаю, что там. Нам нужно поговорить.
Встаю медленно, на ватных ногах, хватаясь за край стола для опоры. Древесина гладкая под ладонью, теплая от солнечного света, падающего через окно. Катя преграждает путь, хватает за руку, и в прикосновении подруги столько тепла, что на секунду хочется сдаться, спрятаться, позволить защитить себя.
— Не обязана с ним разговаривать прямо сейчас, — настаивает подруга, сжимая пальцы крепче. — Можешь сказать, что перезвонишь позже.
Качаю головой, чувствуя, как волосы падают на лицо растрепанными прядями после бессонной ночи. Откладывать бессмысленно. Саша не из тех, кто отступает. Если не открою сейчас, будет стучать, звонить, добиваться своего любыми способами, может даже выбить дверь или вызвать полицию, представив ситуацию в выгодном для себя свете. Лучше встретиться сейчас, на своих условиях, с подругой рядом, чем потом, когда окажусь одна и беззащитна.
— Все нормально, — выдавливаю сквозь сжатые зубы, высвобождая руку из теплого захвата. — Справлюсь.
Иду к двери, каждый шаг дается с трудом, словно ноги наливаются свинцом, проваливаются в зыбучий песок. Паркет холодный под босыми ступнями, отдает в кости неприятным ознобом. Рука тянется к замку, пальцы дрожат мелкой противной дрожью, предательски выдавая внутреннее состояние. Делаю глубокий вдох, наполняя легкие воздухом до отказа, выдох медленный, контролируемый, еще один, пытаясь унять колотящееся сердце, вернуть телу подчинение.
Поворачиваю ключ, и металлический щелчок звучит слишком громко в напряженной тишине. Опускаю ручку, чувствуя, как холодный металл скользит под вспотевшей ладонью. Открываю дверь медленно, неохотно, словно за ней ждет не муж, а приговор.
Саша стоит на пороге, крупный, массивный, заполняющий собой весь дверной проем так, что за его спиной не видно лестничной клетки. Костюм помят, и это так непривычно для педантичного мужа, который всегда следит за внешним видом. Рубашка расстегнута на одну пуговицу больше обычного, обнажая загорелую кожу у основания шеи. Волосы растрепаны, торчат в разные стороны, словно провел рукой множество раз за ночь. Выглядит так, словно не спал совсем, и под глазами действительно залегли темные круги, резко контрастирующие с бледностью кожи. Челюсть напряжена до предела, под кожей перекатываются желваки резкими движениями, губы сжаты в тонкую бескровную линию.
Но взгляд. Темные глаза смотрят холодно, жестко, пронзительно, не оставляя сомнений в серьезности намерений. В этом взгляде столько властной силы, что инстинктивно отступаю на шаг, пропуская в квартиру.
— Собирай вещи, — произносит без приветствия, без предисловий, без единого слова, которое можно было бы истолковать как примирительное. — Едем домой.
Слова падают тяжелым грузом, давят на плечи невидимым прессом, пригибают к полу. Внутри вспыхивает яростный огонь, сжигающий остатки страха, выжигающий сомнения, оставляя только чистую, первобытную злость.
— Нет, — отвечаю твердо, держась за дверной косяк, чтобы не пошатнуться под натиском эмоций. — Никуда не еду.
Говорю это, чувствуя, как внутри нарастает что-то горячее, жгучее, придающее силы противостоять. Пальцы впиваются в деревянную поверхность косяка так сильно, что под ногтями появляются белые полоски от давления. Спину выпрямляю, насколько возможно, поднимаю подбородок вызывающе, встречаю взгляд прямо, не отводя глаз первой.
Саша делает шаг вперед, медленный, размеренный, рассчитанный на то, чтобы заставить отступить. Заходит в прихожую, и пространство сжимается мгновенно под натиском его присутствия. Закрывает дверь за собой тяжелым щелчком, и звук отдается в груди гулким эхом. Воздух становится плотным, душным, насыщенным напряжением, которое можно резать ножом. Запах его одеколона ударяет в нос, смешивается с чем-то горьким, металлическим — адреналином, яростью, невыспавшейся ночью.
— Юля, прекрати дурить, — голос становится тише, опаснее, приобретает те интонации, которые всегда предвещали серьезный разговор. — У нас годовалый сын. Ему нужна стабильность, привычная обстановка, оба родителя рядом.
Говорит это спокойно, будничным тоном, каким обсуждают погоду или планы на выходные, но в каждом слове чувствуется жесткий стержень непреклонной воли.
— Родителя-изменника рядом ему
