Я выбираю развод - Аврора Сазонова
Муж молчит долго, слишком долго, и каждая секунда растягивается в вечность, наполненную мучительным ожиданием. Разворачивается полностью, встает лицом ко мне, изучает внимательно, пристально, ищет что-то в выражении глаз, в линии губ, в дрожащих руках на рукаве.
— На несколько дней, — повторяет медленно, пробуя слова на вкус. — А потом что? Снова истерика? Снова побег? Снова публичные скандалы?
Вопросы сыплются один за другим, и в каждом звучит справедливое недоверие, обоснованное сомнение в моей способности вести себя адекватно.
— Нет, — качаю головой отрицательно, яростно, отчаянно. — Обещаю. Никаких скандалов. Просто... дай время разобраться в себе.
Прошу это, понимая, что прошу милости, что ставлю себя в зависимое положение, но выбора нет. Без Тимура рядом жизнь теряет смысл, превращается в пустую оболочку существования.
Глава 21
Саша вздыхает тяжело, и в этом вздохе слышится усталость, разочарование. Или облегчение от того, что не придется силой забирать ребенка? Плечи опускаются едва заметно, напряжение в челюсти ослабевает минимально.
— Хорошо, — соглашается наконец, после паузы, показавшейся бесконечной. — Три дня. У тебя есть три дня пожить здесь, подумать, принять решение. Но в воскресенье вечером жду вас обоих дома. И никаких отговорок.
Три дня. Семьдесят два часа до того момента, когда придется сделать выбор, определяющий всю дальнейшую жизнь, свою и Тимура. Это мало, ничтожно мало для принятия настолько важного решения, но это лучше, чем ничего, лучше, чем немедленная разлука с сыном.
— Спасибо, — шепчу, отпуская рукав медленно, неохотно, словно расстаюсь с последней опорой.
Пальцы разжимаются с трудом, оставляют на дорогой ткани влажные следы от вспотевших ладоней. Рука падает вдоль тела безвольно, и сразу чувствую пустоту, холод, отсутствие связи.
Но Саша не уходит сразу, как ожидала. Продолжает стоять, смотреть тяжелым взглядом, и в воздухе повисает что-то невысказанное, важное, требующее озвучивания.
— Только при одном условии, — добавляет тихо, после очередной паузы. — Сейчас разбудим Тимура, позавтракаем вместе, как семья. Потом уеду. Но хочу провести утро с сыном нормально, не в атмосфере скандала.
Требование разумное, логичное, и отказать не могу, не имею права после того, как он уступил в главном. Но внутри все сжимается при мысли о совместном завтраке, о необходимости притворяться, что все нормально, когда мир рушится на части, когда каждая клеточка тела кричит о боли и предательстве.
— Хорошо, — соглашаюсь сдавленно, сквозь ком в горле.
Слово дается с трудом, словно выдавливаю из себя последние крохи покорности.
Саша кивает коротко, удовлетворенно, и разворачивается к детской. Проходит мимо, и в этом движении столько уверенности, словно никогда и не сомневался в моем согласии. Открывает дверь тихо, стараясь не шуметь, заходит внутрь, прикрывая за собой. Слышу, как он наклоняется над кроваткой, как шепчет что-то нежное, ласковое, таким голосом, каким разговаривает только с сыном, полным безусловной любви и тепла.
Катя подходит бесшумно, обнимает за плечи крепко, молча поддерживая. Тепло подруги разливается по спине, проникает сквозь тонкую ткань домашней футболки, согревает замерзшее тело. Прижимаюсь ближе, ища утешения в этих простых объятиях.
— Держись, — шепчет подруга на ухо, так тихо, что едва слышно. — Все будет хорошо. Обещаю.
Но не верится этим словам. Совершенно не верится, что когда-нибудь все станет хорошо снова, что раны заживут, что жизнь вернется в нормальное русло. Слишком много разрушено, слишком глубоки трещины в фундаменте отношений.
Тимур просыпается с громким недовольным плачем, возмущенный ранним подъемом, нарушением привычного режима. Плач разносится по квартире, пронзительный, жалобный, разрывающий сердце на части. Саша выходит из детской с сыном на руках, качает мерно, успокаивающе, прижимает к широкой груди, целует в макушку нежно, шепчет что-то ласковое.
— Мама здесь, — говорит мягко, таким голосом, каким говорил когда-то со мной, в те времена, когда все было хорошо. — Иди к маме, солнышко.
Тимур тянет ручки в мою сторону, хнычет жалобно, ища привычного утешения. Беру на руки автоматически, материнский инстинкт срабатывает помимо сознания. Прижимаю к груди крепко, так крепко, что малыш возмущенно вскрикивает, но не отпускаю, не могу отпустить. Вдыхаю запах детской кожи, шампуня, молока, родного малыша, впитываю этот запах всем существом, запоминаю каждую деталь, словно это последний раз.
Сердце разрывается на мелкие кусочки при мысли, что через три дня могу потерять это навсегда. Каждый удар отдается болью в висках, в груди, в животе. Слезы снова наворачиваются на глаза, но моргаю яростно, прогоняя влагу. Нельзя плакать при Тимуре, нельзя пугать ребенка материнскими слезами.
— Мама, — лепечет малыш, прижимаясь щекой к плечу, утыкаясь носиком в шею.
Маленькие пухлые ручки обхватывают шею доверчиво, цепко, и в этом объятии столько безусловной любви, что комок в горле становится невыносимым.
— Мамочка здесь, — шепчу в макушку, целую мягкие волосики. — Всегда рядом. Обещаю.
Обещание даю не только Тимуру, но и себе, клятва звучит в голове четко, непреклонно. Что бы ни случилось, как бы ни развивались события, не позволю разлучить нас. Найду способ, найду выход, но сын останется со мной.
Саша смотрит на эту картину, стоя в дверном проеме, и выражение лица меняется едва уловимо. Жесткость в чертах смягчается минимально, губы расслабляются, глаза темнеют, наполняясь чем-то похожим на сожаление или печаль. Но длится это мгновение, потом маска непроницаемости возвращается, скрывая эмоции за непробиваемым барьером.
— Идемте завтракать, — произносит ровно, направляясь к кухне.
Следую за ним медленно, неохотно, каждый шаг дается с усилием. Катя уже накрывает на стол, расставляет тарелки, приборы, наливает сок в стаканы. Движется быстро, четко, но напряжение читается в каждом жесте, в сжатых плечах, в том, как стучит посуда под дрожащими руками.
Сажусь на привычное место, устраивая Тимура на коленях. Малыш ерзает, капризничает, тянется к тарелкам, требуя еды. Саша садится напротив, и наши взгляды встречаются через стол. Смотрим друг на друга долго, и в этом взгляде столько всего невысказанного, что слова кажутся излишними.
Завтрак проходит в напряженной тишине, нарушаемой только детским лепетом и звоном приборов о фарфор. Саша ест медленно, методично, не сводя взгляда с сына. Наблюдает, как Тимур размазывает кашу по столу пухлыми ручками, как смеется, пуская пузыри в соке, как тянется к отцу, требуя внимания. В этом наблюдении столько нежности, что больно смотреть.
Понимаю вдруг, что Саша действительно любит Тимура, что для него сын не просто собственность или инструмент манипуляции. Любит по-настоящему, искренне, глубоко. И это делает ситуацию еще сложнее, потому что не
