Переводчица для Босса - Никки Зима

— Но вообще, что? — перебивает она.

— Ничего, — вздыхаю, — через какое-то время история повторится. То, что я подтянул — это временное решение.

— Прежние хозяева сказали, что меняли окна совсем недавно. По акции.

Открываю окно, показываю потрескавшийся резиновый уплотнитель.

— Да, совсем недавно. Думаю, лет десять-пятнадцать назад. И сразу видно, что по акции.

Кот тем временем спрыгивает с подоконника и начинает тереться об открытую «свежепочиненную» дверку, будто проверяя качество моей работы.

Его зелёные глаза смотрят на меня с немым укором: «Знаем мы ваши временные решения».

После этого Пломбир отправляется с гордым видом в прихожую. У меня вибрирует телефон.

Достаю из кармана — сообщение от Светланы: «Мирон Максимович, простите за беспокойство, берём сегодняшнюю Ладу на вакансию переводчика?»

В это же время мне кажется, что я слышу какое-то чавканье.

Поворачиваю голову. А нет, не кажется.

Из прихожей раздаются отчётливые звуки кошачьей трапезы.

Я вижу, как этот чёрный демон методично уничтожает кожаные вставки на моих новых прогулочных ботинках.

У Пломбира трещит за ушами, он аж зажмуривает глаза от удовольствия.

Спрашиваете, берём ли мы сегодняшнюю Ладу на работу? Светлана Николаевна?! …

Глава 18

Я только-только захлопнула дверь, прислонилась к ней спиной и закрыла глаза, пытаясь выгнать из головы образ этого чёрствого, надменного… гада!

И его лохматого сообщника! В ушах ещё звенит от его рыка: «Нам нужны только мужчины!».

Уже жалею, что впустила и его, а не обматерила и захлопнула дверь перед носом.

Ладно, хрен с ним, ушёл и ушёл. Мне одной спокойнее.

Но вселенскому хаосу, похоже, только дай повод.

В кармане заливается мамин рингтон — марш «Пусть мама услышит, пусть мама придёт…», который она, видимо, поставила мне на телефон на случай, если меня унесёт на льдине.

Мама у меня продвинутая не по возрасту. Всё-таки кандидат технических наук.

— Лада, ты дома? Я скоро буду. Никуда не уходи.

Гудки.

Через четверть часа звонок в дверь.

Открываю, а она уже тут, на пороге, с лицом, выражающим готовность к штыковой атаке за моё счастливое будущее.

— Ладочка, я всё знаю! — заявляет она, сгребая меня в охапку. От неё пахнет домашними пирожками, — ты не расстраивайся! Работа не волк, в лес не убежит! Если нас залили, то это ещё не конец света. Тебе сейчас нужно развеяться!

У меня в груди всё сжимается в ледяной комок. Предчувствие недоброго — это такой шестой орган чувств, который развивается у детей гиперзаботливых матерей.

— Мам, — осторожно начинаю я, — единственное, что мне нужно развеять — это твоё беспокойство за меня. У меня всё в порядке. Я хочу чаю, тишины и возможности выучить пару новых корейских иероглифов в качестве медитации.

— Вот именно! — парирует она, словно я только что подтвердила её самые страшные подозрения, — ты вся в этих… черточках-крючочках! Тебе нужен мужчина! Живой! И он у меня есть!

Опять сто двадцать пять…

— Мы говорили с Матильдой, ну, ты знаешь, раньше мы с ней со словами «мне как обычно» заходили в бар, а теперь в аптеку.

— И?..

Мама с гордостью выкладывает на стол, словно козырной туз, историю про внука своей подруги Матильды Карловны, «из семьи шведских коммунистов, Юхансонов, они ещё в шестидесятые эмигрировали к нам…».

Профессорская семья, интеллигенты. А у неё есть внук. Ваня. Эколог. Аспирант. И я уже пару лет слышу о том, что он «большой умница».

— Мам, нет, — качаю я головой, чувствуя, как меня накрывает волна отчаяния, — только не это. Не подвергай пыткам свою родную дочь! Ты не так воспитана! Только не свидание с «большим умницей». У меня в жизни и так хватает умников, спасибо.

Но мама уже вошла в раж. Она не слушает. Она — человеческий таран, сносящий все преграды на пути к моему гипотетическому браку.

Она говорит о его перспективах, о его «золотых мозгах» (эколог, Карл! сама знаешь, какая сейчас экология и как это перспективно).

О том, как будет чудесно, когда их внуки будут говорить на четырёх языках. Русском, шведском, корейском и английском.

— Мама. Нет. Я пока не хочу замуж, спасибо.

— Но любовь — это прекрасно!

— Мама, любовь слепа, а брак восстанавливает зрение. Я не тороплюсь прозревать…

Мама горько вздыхает.

— Быстрее бы мне стукнуло семьдесят.

— Это ещё зачем?

Она произносит трагическим голосом:

— Я могла бы включать дурочку и ненароком бить всех тростью. К тому же ты бы понимала, что мне остаётся совсем мало времени няньчить внуков! Я, наверно, и пироги зря пекла?

— Ну хорошо! — вдруг выдыхаю я, понимая, что сопротивление бесполезно. Лучше уж один вечер пытки, чем вечные упрёки и пироги с намёками, — хорошо, я схожу! Но ничего не обещаю!

Мамино лицо озаряется триумфальной улыбкой, будто она только что подписала капитуляцию вражеской армии.

И тут же её взгляд становится пристальным, оценивающим.

— Так, — говорит она и решительно марширует к моему шкафу, — вы идёте в дорогой ресторан и теперь главное — произвести правильное впечатление. Надо что-то… консервативное. Солидное. Чтобы никто не подумал, что моя дочь — какая-то легкомысленная вертихвостка. Финтифлюшка, у которой одно на уме!

Я с тоской смотрю, как её рука безжалостно отодвигает мои любимые платья — яркое васильковое, элегантное чёрное с кружевами.

Наконец, она извлекает на свет божий То Самое Платье. Мешковатое, цвета унылой грозы, с воротником под горло и длиной до середины икры.

— Вот! — торжественно провозглашает мама. — Идеально! Выглядишь серьёзно, умно и… ни капли не вульгарно!

— Мам!..

— Не мамкай!

Я надеваю это сооружение из ткани и подчиняюсь судьбе. В отражении зеркала на меня смотрит не Лада Каренина, а тень аспиранта, готовящегося к защите диссертации по экологии болот с лягушками.

Ну что ж, Ваня-аспирант, готовься. К тебе едет «бешеная» в амплуа озлобленной на весь мир бывшей учительницы иностранных с ипотекой и потопом за плечами. Будет весело.

* * *

Врываюсь в холл нового ресторана «Палаццо Третьяков», чувствуя себя так, будто пробежала марафон в неудобных туфлях и платье-мешке.

Сердце колотится, не столько от спешки, сколько от предчувствия неминуемого краха.

И вот он. Мой «мужчина».

За столиком у окна сидит он — Ваня. Тот самый «большой умница». И выглядит он… точно как аспирант-эколог, которого всю жизнь держали в пробирке.

Худой, в очках с толстыми линзами, которые увеличивают его и без того удивлённые глаза до размеров блюдец.

На нём — клетчатая рубашка, застёгнутая на все пуговицы, включая самую верхнюю, будто он боится, что у него заболит горло.

И поза…