Молох - Оксана Николаевна Сергеева
Вырвавшись на волю, Ева со всех ног понеслась прочь. Острые камешки впивались в босые ступни, легкие разрывало от боли, воздух хрипел в горле.
Свобода оказалась недолгой.
Мелькнул свет фар, взвизгнули тормоза – и Ева практически впечаталась в капот машины, когда Крюков ее подрезал. Она вроде замедлила бег, понимая, что надо остановиться или как-то обогнуть его «тойоту», но ноги по инерции несли вперед.
Столкновения избежать не удалось, и Ева упала на землю. Ублюдок выскочил из машины и схватил ее. Из последних сил Белова двинула ему между ног, но этим не столько навредила, сколько еще больше разозлила насильника.
Изрыгая гнусную матерщину, Крюков швырнул ее на капот животом вперед и завозился с пряжкой ремня. Удар вышиб воздух из легких, на несколько секунд отнимая возможность вздохнуть. Смирившись с неизбежностью происходящего, Ева попыталась отрешиться от ужасной реальности, но тут их обоих ослепил свет фар подъехавшего «гелендвагена».
Скрипнули тормоза, захлопали дверцы, и перед Крюковым возникли двое крепких мужчин.
Следом подкатил еще один автомобиль.
– Что за ночь сегодня такая. Ни минуты покоя. Пипирку не застудишь, мышь ебливая?
– Отпусти ее.
У Евы ноги подкосились от облегчения, когда она услышала знакомые голоса.
– С хуя ли? – нагло хмыкнул Крюков.
– Потому что она моя.
– А ты кто такой вообще? – вскинулся он.
Скиф с Молохом переглянулись.
– Если ты не знаешь, кто я, то у тебя всё плохо. Таких, как ты, я не люблю больше всего. Поднял немножко денег и думаешь, что ты король. Смертельное заболевание, – ровно сказал Молох, подходя к нему.
Крюков схватил Еву за волосы и рванул к себе. Она вскрикнула от боли.
– Это ты зря, – проговорил Скальский, чувствуя, как от подступившей ярости горло будто раскаленными тисками сжало. – Сказал же: отпусти.
– Я сейчас один звонок сделаю, и вас тут всех уложат…
– Нет так нет.
Сунув руку под пиджак, Молох достал пистолет, приставил его ко лбу Крюкова и нажал на курок.
После выстрела стало тихо. Как на кладбище.
– Мамочки… – потрясенно прошептала Ева, чувствуя на щеке что-то теплое.
Чистюля протянул ей свой платок, но она не могла пошевелиться, чтобы взять его.
– Не смотри вниз, – сказал он и сам вытер ей лицо.
Ева кивнула и, подняв руку, прижала платок к лицу. Белоснежный, хрустящий, пропитанный его парфюмом.
Илья поднял гильзу с земли и сунул в карман пиджака. Потом двое его людей погрузили труп Крюкова в багажник его же автомобиля, а место, где лежало тело, чем-то обработали. Один из них сел в «тойоту» и уехал.
Всё происходило молча, без единого слова.
Теперь Ева поняла, почему Керлепа называют Чистюлей.
– Нормально всё? Живая? – спросил Скиф как будто с беспокойством.
– З-з… З-за… – заикаясь, пыталась что-то сказать.
– Замерзла?
– З-за… заебись… – выдохнула Ева, так и не находя в себе силы сдвинуться с места.
Тело не слушалось. Ноги не шли.
Кир накинул на нее свой пиджак, легко поднял на руки и отнес в машину. Ева некоторое время сидела, молча и тупо глядя впереди себя на дорогу, на какие-то мелькающие лучи света и не понимала, почему они никуда не едут. Потом догадалась, что люди Молоха ищут ее туфли.
Когда один из них принес обувь, Скиф тронул машину с места.
– Макс, где твой термос? – спросил Кир.
– Возьми… – Виноградов подал ему термос.
Кир открутил крышку, что-то в нее налил и подал Еве.
Она промычала. То ли спрашивала, что это. То ли сопротивлялась пить.
– Пей, – безапелляционно и строго сказал он.
Она взяла стакан и глотнула. Почему-то думала, что он дает ей чай или кофе, в термосе ведь, но там был алкоголь. Что-то очень крепкое, отчего она закашлялась. Огненная жидкость обожгла рот, горло, скатилась во внутренности и застыла горячим комом где-то на дне желудка.
– Давай еще.
– Нет.
– Давай, цыпа. Вон уже разговаривать начала, – подбодрил Скиф.
Она выпила и заорала:
– Да хватит меня уже цыпой называть! Я тебе не цыпа, у меня нормальное имя есть! Человеческое! И оно мне нравится! Меня так мама назвала! Давай я тебя тоже как-нибудь буду называть! Любитель шлюх! Блядушник!
Мучение, страх, позор, слезы унижения и кровь — всё это ударило в голову. У нее началась истерика, и Ева стала нести всё подряд, без страха и без боязни умереть.
– Получил хуев панамку, – посмеялся Молох.
– А ты там не смейся! – накинулась она и на него. – Ты такой же! Монстр! Бес! Я теперь поняла, почему тебя Молохом называют, потому что ты бес! И этот ваш третий такой же… Ходит весь такой чистенький, красивенький, вкусно от него пахнет, вежливый…
– Ты сейчас ему комплименты отвешиваешь? – спросил Молох.
– Да он маньяк! Настоящий маньяк!
– Ой, цыпа, как я с тобой солидарен, – сказал Скиф. – Он меня, сука, так бесит! Даже с похмелья не болеет, прикинь. Нажрется в распиздину и хоть бы хны, на следующий день как новая копейка, кофеёк себе попивает. Даже таблетку сука от головы никогда не попросит! Ничего в нем человеческого нет! Давай его вместе наебнём? – заржал он.
– В вас во всех ничего человеческого нет. Сволочи. Ублюдки вы все. Бесславные, – говорила она, прихлебывая из кружки и уже не чувствуя горечи.
– Чё это бесславные. Может, мы славные, – хмыкнул Скиф.
– Кто бы распинался про сволочей и ублюдков, – иронично сказал Кир. – Вообще-то, это ты меня убить хотела, я тебе ничего не сделал.
– Ой-ёй-ёй, обиделся он! – саркастически посмеялась Ева. – Да тебя все подряд убить хотят! А я если бы и правда хотела, тебя бы уже на этом свете не было. В вино бы тебе подсыпала – и тю-тю. Так что с днем, блять, рождения!
– Дай сюда, – Кир забрал у нее стакан. – Перепила, походу. Макс, где вы ее взяли? Каких только шлюх у меня не было, но такой наглой еще никогда.
– А потому что я тебе не шлюха! – снова заорала она.
– Как это не шлюха? Ты со мной за деньги переспала, – посмеялся он, но
