Наука души. Избранные заметки страстного рационалиста - Ричард Докинз
– Джарвис! – проорал я, препровождая себя в свое родовое гнездо посредством дверного ключа и роняя на ходу в прихожей шляпу и трость в нетерпении услышать своего оракула. – Послушай, Джарвис, что там с этими автобусами?
– Сэр?
– Ну, знаешь, Джарвис, автобусы, ребята из команды «Что так грозно тут ревет?»[259], ну, «гармошки», транспорт, перегибающийся посередине. Что происходит? Какого черта эта автобусная кампания?
– Видите ли, сэр, я понимаю, что, хотя зачастую гибкость и считается достоинством, конкретно эта разновидность омнибусов всеобщего одобрения не вызвала. Мэр Джонсон…
– Забудь про мэра Джонсона, Джарвис. Отставь Бориса на задний план и наведи резкость на автобусы. Я сейчас говорю не об их изгибаемости per se, если я правильно выразился.
– Абсолютно правильно, сэр. В буквальном смысле эта латинская фраза может быть истолкована как…
– Начхать на латинскую фразу. Забудь про изгибаемость. Сосредоточься на лозунге, украшающем их бок. Оранжево-розовое видение, которое проносится перед тобой, прежде чем ты успеешь как следует его прочесть. Что-то вроде: «Бога треклятого нет, так что прикрой свою варежку и пойди промочи горло с ребятами». По крайней мере, общий смысл был таков – мелкого шрифта я мог и не разобрать.
– О да, сэр, это наставление мне известно: «Бога, вероятно, нет. Прекращай беспокоиться и наслаждайся жизнью».
– Вот-вот, Джарвис, прямо в яблочко. Вероятно, нет Бога. Как это понимать? Разве Бога нет?
– Ну, сэр, иные скажут: все зависит от того, что вы имеете в виду. Все, что вытекает из абсолютной природы какого-либо атрибута Бога, должно обладать вечным и бесконечным существованием, иными словами, через посредство этого атрибута все это вечно и бесконечно[260]. Вот вам, если хотите, Спиноза.
– Благодарю, Джарвис. Не откажусь. Никогда о нем не слышал, но все, что выходит из твоего шейкера, неизменно ударяет в голову и достигает таких глубин, куда другие коктейли не дотягиваются. Давай мне большую «Спинозу» – взболтать, но не смешивать.
– Нет, сэр, мое упоминание касалось философа Спинозы, основателя пантеизма, хотя некоторые предпочитают говорить о панентеизме.
– Ах, тот Спиноза, да-да, припоминаю, он был твоим другом. Часто видитесь с ним в последнее время?
– Нет, сэр, я не присутствовал в семнадцатом столетии. Спинозу крайне высоко ценил Эйнштейн.
– Эйнштейн? Это тот тип с шевелюрой и без носков?
– Да, сэр, его небезосновательно считают лучшим физиком всех времен.
– Ну, значит, он-то нам и нужен. Верил ли Эйнштейн в Бога?
– Не в общепринятом значении персонифицированного божества, сэр, и он чрезвычайно настаивал на этом пункте. Эйнштейн верил в Бога Спинозы, проявляющегося в упорядоченной гармонии сущего, а не в такого Бога, которого заботят людские судьбы и поступки.
– Боже, Джарвис, это слегка напоминает мяч с выкрутасами[261], но, кажется, я уловил смысл. Бог – это просто другое обозначение для лона природы, так что мы впустую тратим время, когда зафутболиваем молитвы и славословия в его сторону, так?
– Именно, сэр.
– Если только тут вообще можно говорить о сторонах, – добавил я мрачным тоном, ибо способен углядеть глубокий парадокс не хуже любого другого – спросите кого угодно в «Отстое». – Но, Джарвис, – добавил я, ошарашенный неприятной мыслью, – значит ли это, что я так же впустую потратил время, когда выиграл тот школьный приз за знание закона Божьего? В тот первый и единственный раз, когда этот король вонючек, преподобный Обри Апкок, пробормотал в мой адрес нечто вроде похвалы? То была высшая точка моих академических достижений, и что же: оказывается, я все завалил, все запорол, выбыл из гонки еще до старта?
– Не совсем так, сэр. Некоторые части Священного Писания обладают высокими поэтическими достоинствами – особенно в том английском переводе, который известен под названием Библии короля Иакова или «авторизованной версии 1611 года». Стихи Книги Екклесиаста и кое-кого из пророков редко оказывались превзойденными, сэр.
– Дело говоришь, Джарвис. Суета сует, сказал Екклесиаст[262]. Кстати говоря, а кто он был такой?
– Это неизвестно, сэр, но компетентные люди сходятся во мнении, что он был мудр. Веселись, юноша, в юности твоей, и да вкушает сердце твое радости во дни юности твоей[263]. Порой он проявлял весьма заразительную меланхолию, сэр. И отяжелеет кузнечик, и рассыплется каперс. Ибо отходит человек в вечный дом свой, и готовы окружить его по улице плакальщицы[264]. У Нового Завета, сэр, тоже есть свои поклонники. Ибо так возлюбил Бог мир, что отдал Сына Своего Единородного…[265]
– Забавно, что ты упомянул об этом, Джарвис. Ведь как раз этот отрывок я и процитировал преподобному Обри, что вызвало нехилые покашливания и переминания с ноги на ногу.
– Вот как, сэр? И что же именно причинило неудовольствие покойному директору?
– Да вся эта ботва про смерть за наши грехи, про искупление и жертву. Все вот это «и бичеванием его мы исцелились»[266]. Будучи в некотором роде не понаслышке знаком с бичеванием, которое прописывал нам старина Апкок, я выложил ему напрямик: «Когда я совершаю прегрешение…» Или «преступление»? Джарвис, как правильно?
– И так и так сгодится, сэр, все зависит от тяжести проступка.
– В общем, я ему и говорю, что, когда меня застукивали за совершением прегрешения или преступления, я мог ожидать, что скорое возмездие обрушится прямехонько на то, чем Вуфтер просиживает свои штаны, а не на невинный тыл какого-нибудь бедолаги, если ты понимаешь, о чем я.
– Разумеется, сэр. Легитимность такого принципа, как козел отпущения, всегда была сомнительной с точки зрения и морали, и юриспруденции. Некоторые современные варианты пенитенциарной теории вообще ставят под сомнение правомерность самой идеи воздаяния, даже когда наказуемый действительно совершил преступление. Соответственно, оправдать при этом подмену виновного невиновным еще затруднительнее. Приятно слышать, что вас пороли за дело, сэр.
– Несомненно.
– Простите, сэр, я и не помышлял…
– Ни
