Наука души. Избранные заметки страстного рационалиста - Ричард Докинз
Когда верующие подвергаются стихийным бедствиям, одна из наиболее частых реакций у них – это вопрос: «Почему я?» Он проходил красной нитью сразу через несколько откликов на мое первое письмо в «Гардиан». Согласимся, что правильный ответ: «К сожалению, вы оказались в неудачное время в неудачном месте», – не слишком утешителен. Мир делится на тех, кто может понять, что способность утешить не имеет никакого отношения к истинам вселенского масштаба, и на тех, кто не может. Когда я, профессиональный просветитель, встречаюсь с кем-нибудь из последней категории, я близок к тому, чтобы впасть в отчаяние.
Послесловие
Если явно незаслуженные природные катаклизмы ставят непростую задачу перед верующими, то можно сказать, что явно незаслуженное везение ставит перед неверующими сходную и полностью противоположную задачу: «Кого благодарить?» И почему вообще мы хотим выражать благодарность – точно так же как хотим винить кого-то или что-то в своих несчастьях? В лекции, которую я прочитал в 2010 году на Всемирном атеистическом съезде в Мельбурне, я предложил дарвинистское объяснение этих порывов благодарности и негодования, опирающееся на эволюцию чувства «справедливости»[169].
Когда ураган, разрушивший наш дом, щадит дом по-настоящему отвратительного преступника, нас охватывает чувство несправедливости. Когда смерч, с ревом движущийся по равнине, в самый последний момент внезапно отклоняется от нашего города в сторону, нас захлестывает чувство благодарности. Мы испытываем необходимость поблагодарить кого-то или что-то. Вероятно, мы не говорим спасибо самому урагану (нам хватает ума понять, что он нас не слушает), но не исключено, что благодарим «Провидение», «судьбу» или же нечто, что можно назвать «Богом», «богами», «Аллахом» или еще каким-нибудь именем, которым в нашем обществе принято обращаться к адресату подобной благодарности. А вот если смерч не отклоняется от своего пути, а разрушает-таки наш дом и убивает нашу семью, мы можем своими воплями взывать к тому же самому богу или богам, вопрошая зачастую что-нибудь вроде: «Что я сделал, чтобы заслужить это?» – или восклицая: «Вот наказание за мои грехи, расплата за прегрешения!»
Довольно странно, что и сами бедствия порой становятся объектом благодарности. Сотни тысяч людей могут расстаться с жизнью из-за землетрясения или цунами, однако, если какого-нибудь одного пропавшего ребенка, считавшегося погибшим, затем обнаруживают в море ухватившимся за бревно, родители испытывают непреодолимое желание поблагодарить кого-то или что-то, ведь их ребенок, которого они уже мысленно похоронили, был им возвращен.
Оно очень сильное, это стремление испытывать «благодарность» пустоте. Животные иногда выполняют крайне сложные поведенческие алгоритмы вхолостую (подобное поведение еще называют «вакуумной активностью»). Самый впечатляющий из известных мне примеров я видел в одном немецком фильме о бобре. Тот бобер жил в неволе, но сперва я должен вам напомнить, чем занимаются бобры в дикой природе. Они строят плотины – главным образом из бревен и веток, которые они обгрызают до нужного размера своими очень острыми резцами и встраивают в растущую дамбу. Кстати, вам, быть может, любопытно, зачем они строят плотины. Причина в том, что плотина создает нечто вроде озера или пруда, что помогает бобрам находить себе пищу, не будучи съеденными. Бобры, вероятно, не понимают, зачем они это делают. Они действуют не думая, поскольку у них в головном мозге есть механизм, который запускается, как заводное устройство. Бобры – что-то вроде маленьких роботов, предназначенных для постройки плотин. Программируемые этим механизмом поведенческие элементы повторяющихся действий, необходимых для строительства, очень сложны и сильно отличаются от движений, совершаемых любыми другими животными, ведь никакие другие животные плотин не строят.
Итак, бобер из того немецкого фильма жил в неволе и не построил в своей жизни ни одной настоящей плотины. Съемки проходили в пустой комнате с голым цементным полом: ни реки, чтобы ее перегородить, ни дерева, с помощью которого это можно было бы сделать. Но, как ни удивительно, несчастный одинокий бобер прошел через все этапы постройки плотины в пустоте. Он будто бы поднимал челюстями фантомные куски древесины, перетаскивал их к своей фантомной дамбе, засовывал их туда, утрамбовывал – и в целом вел себя так, как если бы «думал», что перед ним настоящая плотина и настоящее дерево для ее уплотнения.
Полагаю, бобер испытывал непреодолимое желание строить плотину, поскольку именно этим он занимался бы в природе. Вот он и взялся за дело, «строя» фантомную плотину в пустоте. Думаю, его ощущения были в чем-то сродни тому, что испытывает мужчина, с вожделением разглядывающий фото обнаженной женщины, – у него даже может возникнуть эрекция, а ведь он прекрасно знает, что перед ним просто бумага с типографской краской. Это вакуумное влечение. И вот что я теперь хочу сказать: мы способны испытывать также и вакуумную благодарность. Так можно назвать чувство, которое захлестывает нас, когда нам необходимо поблагодарить кого-то или что-то, даже если благодарить некого. Эта благодарность в пустоте совершенно аналогична строительству бобром плотины в пустоте. То же самое относится и к эмоциям, испытываемым нами в моменты, когда мы жалуемся, что так «нечестно», хотя и знаем, что некого винить в несправедливости, – просто чувствуем, что с нами кто-то жестоко обошелся: то ли погода, то ли землетрясение, то ли «судьба».
Вот каков возможный эволюционный механизм того, почему мы испытываем потребность выражать благодарность, даже если знаем, что благодарить некого. В этом нет ничего стыдного.
Глаголу «благодарить» не обязательно быть переходным. Мы не должны благодарить ни Бога, ни Аллаха, ни святых, ни звезды. Мы можем быть благодарными просто так, и это само по себе прекрасно.
Счастливого Рождества, господин премьер-министр![170]
Дорогой премьер-министр,
счастливого Рождества! Нет, я серьезно. Все эти «Счастливых праздников!» и прочая дребедень с «праздничными» открытками и «праздничными» подарками – утомительный импорт из США, больше насаждаемый конкурирующими друг с другом религиями, нежели атеистами. Будучи воспитан в англиканской культуре (моя семья входила в чиппинг-нортонскую тусовку с 1727 года, в чем вы можете убедиться, оглядевшись по сторонам в нашей приходской церкви[171]), я испытываю отвращение к светским рождественским песням вроде White Christmas, Rudolph the Red-Nosed Reindeer и невыносимой Jingle Bells, но рад попеть настоящие рождественские гимны, а если вдруг перед Рождеством кто-нибудь попросит меня почитать вслух Библию (что маловероятно), с
