Наука души. Избранные заметки страстного рационалиста - Ричард Докинз
Подозреваю, что в несколько меньших масштабах поэтическая наука вредит и медицине. Когда много лет назад у моего отца обнаружили язву двенадцатиперстной кишки, доктор сказал, что ему нужно есть молочный пудинг и прочую мягкую, нежную пищу. Сегодня этого больше не прописывают. Не исключаю, что подобный совет основывался не столько на реальных доказательствах, сколько на «поэтической» ассоциации между такими понятиями, как «молочное», «нежное» и «мягкое». Поэтическая медицина, подумать только! А сегодня, если вы хотите сбросить лишний вес, вас поощряют ограничить себя в масле, сливках и прочей жирной пище. Опять-таки – основан ли этот совет на доказательствах? Или же он хотя бы отчасти проистекает из «поэтической» ассоциации со словом «жир»?
Я люблю поэзию науки в хорошем смысле слова. Вот почему эта книга называется «Наука души». Но поэзия бывает как хорошей, так и плохой.
Экология репликаторов[113]
Вопреки стараниям школьных советов из разных медвежьих углов американской глубинки, сегодня образованные люди не сомневаются в истинности эволюции. Не сомневаются они и в могуществе естественного отбора. Естественный отбор – не единственная движущая и направляющая эволюционная сила. Случайный дрейф генов тоже важен (по крайней мере на молекулярном уровне), но только отбор способен создавать приспособления. Когда дело доходит до объяснения наблюдаемой в природе поразительной иллюзии разумного замысла, альтернатив естественному отбору нет[114]. Если какой-нибудь биолог отрицает важность естественного отбора для эволюции, можно почти наверняка предположить не наличие у него некой альтернативной теории, а то, что он просто-напросто недооценивает адаптации, не считая их главной особенностью живого, нуждающейся в объяснении. Возможно, его нога никогда не ступала по тропическому лесу, его ласт никогда не плескался над коралловым рифом, а его глаза ни разу не видели фильмов Дэвида Аттенборо.
В наши дни полевые биологи уделяют вопросам приспособлений самое пристальное внимание. Так было не всегда. Мой старый учитель Нико Тинберген описывал случай, произошедший с ним в молодости: «До сих пор помню, как я был озадачен, получив решительную отповедь от одного из своих преподавателей зоологии, когда в ответ на следующий вопрос: „У кого-нибудь есть мысли, почему при атаке хищника птицы сбиваются в более плотные стаи?“ – завел речь о ценности для выживания». Сегодняшний студент скорее будет озадачен тем, что же профессор вообще мог иметь в виду, кроме выживаемости. Ныне ученые, занимающиеся тинбергеновской наукой этологией, жалуются на противоположное всеобщее поветрие: непомерную озабоченность ценностью для выживания по Дарвину в ущерб изучению поведенческих механизмов.
Как бы то ни было, когда я изучал биологию в школе, нас предостерегали от страшного греха под названием «телеология». На самом деле это предостережение было направлено против аристотелевской конечной цели, а не дарвиновской ценности для выживания. Тем не менее меня оно сбивало с толку, поскольку соблазн конечных целей никогда не казался мне хоть сколько-нибудь привлекательным. Любому дураку понятно, что «конечная цель» – это никакая и не цель вовсе[115], а просто другое название той проблемы, которую в конечном счете разрешил Дарвин. Он показал, что иллюзия конечной цели может возникать в результате постижимых и рациональных причин. Его решение, доведенное до совершенства гигантами современного эволюционного синтеза, в том числе Эрнстом Майром, покончило с глубочайшей тайной биологии: причиной той иллюзии замысла, что пронизывает мир живых, и только живых, объектов.
Сильнее всего эту иллюзию внушают устройство и поведенческие модели, ткани и органы, клетки и молекулы индивидуальных организмов. У особей всех без исключения видов она проявляется в высшей степени. Но существует и другая иллюзия разумного замысла, наблюдаемая нами на более высоком уровне – экологическом. Замысел как бы заново возникает в том, как виды распределены территориально, как они собраны в сообщества и экосистемы, как точно они соответствуют друг другу в своей естественной среде. Скажем, тропический лес или коралловый риф представляют собой замысловатый пазл, и это порождает риторику, предвещающую нам бедствия в случае, если неудачно удалить из целого хотя бы одну деталь.
В своих крайних вариантах такая риторика приобретает мистический оттенок. Планета – чрево богини Земли[116], все живое – ее тело, виды – ее составные части. Но даже если не впадать в преувеличения, на уровне сообществ действительно возникает устойчивая иллюзия разумного замысла – не столь мощная, как в случае индивидуальных организмов, но заслуживающая внимания. Виды животных и растений, проживающие на одной территории, кажутся искусно подогнанными друг к другу, как перчатка к руке, что напоминает согласованную взаимосвязь, которая наблюдается между составными частями организма животного.
У гепарда зубы хищника, когти хищника, глаза, уши, нос и мозг хищника, мышцы лап, подходящие для преследования дичи, и кишечник, умеющий ее переваривать. Все части животного слиты в слаженном танце плотоядного единства. В самой структуре каждого сухожилия, каждой клетки этой большой кошки прописано: хищник. И мы можем быть уверены, что это распространяется на все, вплоть до мельчайших подробностей биохимии. Соответствующие детали, составляющие антилопу, образуют столь же единое целое, но избрали иной путь для выживания. Кишкам, предназначенным переваривать грубую растительную пищу, не принесут пользы когти и охотничьи инстинкты. Обратное тоже верно. Гибрид гепарда и антилопы оказался бы эволюционным неудачником. Генетические технологии нельзя скопировать из одного вида и вставить в другой. Они совместимы только с другими технологиями из той же сферы деятельности.
Нечто подобное можно сказать и о сообществах видов, что находит свое отражение в экологической терминологии. Растения – это продуценты. Они улавливают энергию солнца и делают ее доступной всему остальному сообществу благодаря пищевой цепи из консументов первого, второго и даже третьего порядков, увенчивающейся падальщиками, чья «роль» – переработка отходов экосистемы. При таком взгляде на жизнь каждый вид играет свою «роль». В некоторых случаях, если убрать исполнителей какой-то роли – скажем, падальщиков, – рухнет все сообщество. Или же пошатнется его «равновесие»: система станет неустойчивой, будет претерпевать резкие, «бесконтрольные» колебания, пока не установится какой-то новый баланс, в котором, возможно, те же самые роли будут исполняться другими видами. Пустынные сообщества не похожи на сообщества тропических лесов, и их компоненты не
