Наука души. Избранные заметки страстного рационалиста - Ричард Докинз

подходят для других сообществ, в точности так же – по крайней мере, на поверхностный взгляд, – как кишечник травоядных не принесет пользы зубам и охотничьим инстинктам хищников. Сообщества коралловых рифов и донные сообщества различны и не могут обмениваться своими составляющими. Виды оказываются приспособлены к своему сообществу, а не только к определенному ландшафту и климату. Они адаптируются друг к другу. Другие виды сообщества – это важная (быть может, самая важная) особенность окружающей среды, к которой приспосабливается каждый биологический вид. Остальные виды экосистемы можно в каком-то смысле рассматривать просто как нечто вроде погоды. Но, в отличие от температуры и осадков, другие виды тоже эволюционируют. Возникающая в экосистемах иллюзия замысла – невольное следствие такой коэволюции.

Получается, что гармоничное разыгрывание видами своих ролей в сообществе напоминает гармонию между частями, составляющими единую особь. Это сходство обманчиво и требует осторожного обращения. Не следует впадать в такие крайности благостного «панглоссианства», свойственные приверженцам теории группового отбора, как сомнительная концепция «благоразумных хищников»[117]. Учитывая мои пристрастия, для меня будет пыткой сказать это, но аналогия между организмом и сообществом не вполне лишена оснований. Одна из целей настоящей статьи – привести доводы в пользу того, что и в рамках индивидуума есть своя экология. Я не собираюсь отстаивать уже ставшую общим местом точку зрения, согласно которой макроскопический многоклеточный организм содержит в себе бактериальное сообщество, куда входят также митохондрии и прочие модифицированные бактерии. Я хочу выступить с намного более радикальным предложением рассматривать весь генофонд вида как экосистему генов. Силы, создающие гармонию частей организма одной особи, во многом те же самые, что производят иллюзию гармонии между видами сообщества. Существует равновесие тропического леса, сбалансированность рифовой системы – изящное переплетение множества компонентов, и их коэволюция напоминает коадаптацию в рамках отдельного животного организма. Но такой приведенный в равновесие объект никогда не служит единицей, на которую воздействует дарвиновский отбор. В обоих случаях – будь то экосистема или организм – баланс достигается посредством отбора на более низком уровне. Отбор не благоприятствует гармоничному целому, но взаимно соответствующие части процветают в присутствии друг друга – и таким образом проступает иллюзия всеобщей гармонии.

Если перевести предыдущий пример на язык генетики, то гены, которые на уровне особей создают зубы хищников, процветают в таких генофондах, где содержатся гены, производящие кишечник хищников и головной мозг хищников, но не в генофондах, содержащих гены кишечника и мозга травоядных. Если перейти на уровень сообществ, то на территории, где не хватает хищников, наблюдается «дефицит» сродни тому, какой случается в человеческой экономике. Проникнувшие на эту территорию хищные виды станут там процветать. Если же речь идет об удаленном острове, куда не доберется никакой хищник, или же если подобный дефицит возник из-за массового вымирания, опустошившего землю, естественный отбор начнет благоприятствовать тем индивидуальным представителям нехищных видов, которые изменят свои привычки, а в конечном итоге и свой организм, став хищниками. По прошествии достаточно долгого времени обнаружатся виды, специализирующиеся на мясной диете и произошедшие от всеядных или травоядных предков.

Хищники процветают в присутствии травоядных, травоядные – в присутствии растений. Ну а как насчет обратного? Процветают ли растения в присутствии травоядных? Процветают ли травоядные в присутствии хищников? Нужны ли животным и растениям для процветания поедающие их враги? Если и да, то не в том прямолинейном смысле, какой подразумевают разглагольствования иных экологических активистов. Никакое существо не извлекает непосредственной выгоды из того, что его съели. Но те виды трав, которые переносят ощипывание лучше, чем конкуренты, действительно процветают в присутствии пастбищных животных – по принципу «враг моего врага». Нечто подобное можно сказать и о жертвах паразитов и хищников, хотя тут все несколько сложнее. Как бы то ни было, говорить, будто сообщество «нуждается» в своих паразитах и хищниках в том же смысле, в каком белый медведь нуждается в своих зубах и печени, неверно. Однако принцип «враг моего врага» в самом деле приводит к похожему результату. Порой бывает правомерно рассматривать биологическое сообщество как некий сбалансированный организм, удаление одной из составных частей которого может грозить ему опасностью.

Идеей сообщества, состоящего из единиц низшего порядка, которые процветают в присутствии друг друга, пронизано все живое. Но, как я уже говорил, мне бы хотелось пойти дальше всем известного утверждения, что клетки животных – это сообщества сотен, а то и тысяч бактерий. Я не собираюсь преуменьшать важность бактериального симбиоза. Митохондрии и хлоропласты настолько плотно интегрировались в четко отлаженный механизм клетки, что их бактериальное происхождение было осознано нами лишь недавно. Митохондрии так же необходимы для деятельности наших клеток, как и наши клетки – для митохондрий. Их гены преуспели в присутствии наших, как и наши гены – в присутствии митохондриальных. Сами по себе растительные клетки не способны к фотосинтезу. Это химическое колдовство осуществляют внутриклеточные гастарбайтеры – изначально бактерии, ныне ставшие хлоропластами. Такие растительноядные животные, как жвачные или термиты, сами почти не умеют переваривать целлюлозу[118]. Зато у них хорошо получается находить и пережевывать растения. Таким образом, в их набитом растительной пищей желудочно-кишечном тракте возникает дефицит услуг, из которого извлекают выгоду симбиотические микроорганизмы, владеющие искусством эффективной биохимической переработки растительного материала, принося тем самым пользу и своим травоядным хозяевам. Существа со взаимодополняющими навыками процветают в присутствии друг друга.

Я же хочу сказать, что этот процесс находит свое отражение и на уровне генов каждого биологического вида. Весь геном белого медведя или пингвина, игуаны или гуанако представляет собой набор генов, преуспевающих в присутствии друг друга. Непосредственным местом, где они процветают, является внутреннее содержимое клеток особей. Но если смотреть в долгосрочной перспективе, то место действия – генофонд вида. При наличии полового размножения генофонд – вот среда обитания каждого гена, копирующегося и рекомбинирующего из поколения в поколение.

Это наделяет вид особым положением в таксономической иерархии. Никому не известно, сколько существует на свете различных видов, но, во многом благодаря Эрнсту Майру, мы хотя бы знаем, в каком смысле их можно было бы сосчитать. Аргументы, доказывающие, что имеется тридцать миллионов отдельных видов (как полагают некоторые) или же что их всего пять миллионов, реальны. Ответ имеет смысл. А споры о том, сколько на свете родов, отрядов, семейств, классов или типов, имеют не больше ценности, чем споры о том, сколько на свете высоких людей. Вы сами вольны решать, что означает «высокий», и вы сами вправе давать определение рода или семейства. Однако, покуда дело касается полового размножения, виду можно дать определение, не зависящее от чьих-либо вкусов и действительно