Наука души. Избранные заметки страстного рационалиста - Ричард Докинз
Дарвин был ярым градуалистом только в том смысле, что враждебно относился к идее сальтаций по типу «Боинга-747», и в этом смысле мы все должны быть градуалистами, причем не только в том, что касается жизни на Земле, но и по отношению к жизни где угодно во Вселенной. В сущности, такой градуализм – синоним эволюционизма. Тот смысл, в каком нам позволено не быть градуалистами, куда менее радикален, хотя тоже небезынтересен. На телевидении, и не только там, теорию «дерганой эволюции» провозглашали как радикальную и революционную – как сдвиг парадигмы. Она и в самом деле может быть истолкована как революционная, но это ее толкование (макромутации по типу «Боинга-747») совершенно точно ошибочно и, судя по всему, не разделяется самими авторами теории. В том смысле, в каком эта теория может быть верной, она не содержит в себе ничего такого уж революционного. Тут приходится выбирать между двумя видами рывков: революционными или истинными – только одно из двух.
Теория 5. Случайная эволюция
Различные теории из этого семейства были модными в разные времена. «Мутационисты» начала XX века (Хуго де Фриз, Уильям Бэтсон и их коллеги) полагали, будто отбор годится только на то, чтобы отсеивать пагубные уродства, а подлинный двигатель эволюции – мутационное давление. Если вы не считаете мутации направляемыми некой загадочной жизненной силой, вам должно быть довольно очевидно, что стать мутационистом можно, только забыв о приспособительной сложности – иными словами, о большинстве тех результатов эволюции, которые представляют хоть какой-нибудь интерес! Историков завораживает непостижимая тайна: почему такие выдающиеся биологи, как де Фриз, Бэтсон и Томас Хант Морган, могли удовлетворяться столь явно неполноценной теорией? Объяснения, будто де Фризу застило глаза то, что он работал только на одном объекте – на энотере, – недостаточно. Ему стоило лишь взглянуть на приспособительную сложность своего собственного организма, чтобы убедиться: «мутационизм» – не просто ошибочная теория, он недостоин даже рассмотрения.
Упомянутые постдарвинистские мутационисты были также сальтационистами и антиградуалистами, и Майр рассматривает их под этим углом, но тот аспект их взглядов, который я собираюсь подвергнуть здесь критике, более фундаментален. Похоже, они действительно думали, будто мутаций самих по себе, без отбора, достаточно, чтобы объяснить эволюцию. Такое просто невозможно при любом немистическом взгляде на эволюцию – неважно, градуалистском или сальтационистском. Если мутации ненаправленны, ими явно нельзя объяснить эволюционную тенденцию к адаптациям. Если же они направлены в сторону приспособлений, то мы вправе поинтересоваться: как это происходит? Ламарковский принцип упражнения – неупражнения органов был по крайней мере отважной попыткой предложить способ, каким изменчивость могла бы вести к усовершенствованию. Ну а так называемые мутационисты, похоже, даже не видели здесь затруднения – возможно, потому что недооценивали роль адаптаций (и они не были последними, кто ее недооценивал). Теперь нам приходится читать с иронией едва ли не мучительной, как Бэтсон отправляет Дарвина в утиль: «Как большинство из нас сегодня видит, преобразование популяционных масс незначительными шажками, движимыми отбором, настолько не соответствует действительности, что остается только изумляться… отсутствию проницательности у защитников такой позиции».
В наши дни некоторые популяционные генетики называют себя сторонниками «недарвиновской эволюции». Они полагают, что при эволюционном процессе существенная часть генных замен представляет собой неприспособительные вытеснения одних аллелей другими, ничем не отличающимися по своим эффектам. Это вполне может быть правдой, но, очевидно, никак не помогает разрешить проблему эволюции сложных адаптаций. Современные приверженцы генетического нейтрализма согласны с тем, что их теория не в состоянии объяснить приспособления.
Выражение «случайный дрейф генов» часто упоминают в связи с именем Сьюэлла Райта. Однако его идея о взаимосвязи между случайным дрейфом и адаптациями существенно хитроумнее вышеназванных теорий. Райт не попадает в пятую категорию из майровского списка, поскольку однозначно считает отбор движущей силой приспособительной эволюции. Дрейф генов может играть отбору на руку, способствуя отклонению от локальных оптимумов, но к возрастанию сложности адаптаций ведет все равно отбор[109].
Не так давно палеонтологи добились захватывающих результатов при помощи компьютерной симуляции «случайного филогенеза». Это хождение наугад сквозь геологические эпохи обнаруживает тенденции, выглядящие до жути реальными. Пугающе просто и соблазнительно углядеть в такой случайной филогении якобы приспособительные направления, которых на самом деле там нет. Но отсюда следует не то, что тенденции к адаптации, которые действительно имеют место, объяснимы случайным дрейфом, а скорее то, что мы слишком внушаемы и легковерно склонны всюду видеть приспособительный тренд. Это не отменяет того факта, что существуют некоторые и вправду адаптивные тенденции, даже если на деле мы не всегда верно их определяем, и такие настоящие приспособительные направления эволюции не могли быть созданы дрейфом генов. Их должна была произвести некая неслучайно направленная сила – предположительно, отбор.
Итак, мы наконец подходим к шестой из перечисленных Майром эволюционных теорий.
Теория 6. Случайная изменчивость, направляемая
(упорядочиваемая) естественным отбором
Дарвинизм – неслучайный отбор из варьирующих случайным образом единиц репликации, идущий на основании производимых теми фенотипических эффектов, – это единственная известная мне сила, которая в принципе способна направлять эволюцию в сторону сложных адаптаций. Она действует на нашей планете. Она не страдает ни одним из недостатков, создающих затруднения для теорий из других пяти групп, и у нас нет никаких причин сомневаться в ее эффективности где бы то ни было во Вселенной.
В общем виде рецепт дарвиновской эволюции непременно включает в себя некие реплицирующиеся сущности, обладающие неким фенотипическим влиянием на успешность собственного самовоспроизводства. В своей книге «Расширенный фенотип» я назвал эти единицы отбора «активными репликаторами зародышевого пути», или «оптимонами». Важно, чтобы процесс их репликации был формально отделен от их фенотипических эффектов, даже если на некоторых планетах это разграничение будет непросто разглядеть. Приспособления фенотипов следует рассматривать как инструменты для распространения репликаторов.
Гулд пренебрежительно отказывается рассматривать эволюцию с позиции репликаторов, говоря, что такая точка зрения слишком озабочена «книгами учета». На поверхностный взгляд, это удачная метафора: легко представить себе генетические изменения, сопровождающие эволюцию, в виде записей в учетную книгу – простых бухгалтерских отчетов о тех фенотипических событиях, которые происходят во внешнем мире и по-настоящему интересны. Однако, если как следует подумать, приходишь к выводу, что на самом
